Каждую ночь теперь, когда живу, избегая расчетов, обязанностей и человеческой приземленной зоркости к бытовому, снятся чудные глубокие сны. Они перекручивают мне тело, и весь день я пытаюсь разнять кости, сцепившиеся друг с другом, разогреть отвердевший участок шеи и помертвевшую поясницу. То, что случалось, начиная с 23 января, повторяется новым погружением, и движение, отстраняющее прочь внешний мир, всё так же безошибочно работает (впрочем, внешний ли мир я отстраняю или же необходимость дописать книгу?).

Сегодня снилась К. Мы вместе должны были ехать в Берлин, но я об этом забыла, и мама по телефону спрашивала, почему наши с К. документы лежат вместе. Тогда всё вдруг отчётливо пришло на ум, но с досадой – я не хотела ехать.
Мама преподавала у меня в университете и была в черном остром колпаке волшебницы. Я тянулась к ней через стол, чтобы обнять, но она не отзывалась, лишь спрашивала, откуда у нас дома пирог со шпинатом и ревенем, если я не готовлю.
Видела девятиэтажки из винно-красного кирпича, которые стояли на высоком обрыве, и ровный срез горы был закован в стену такого же кирпича, словно кто-то не жалея денег выстроил страшный замок для простого люда.
То, что я забыла, было значительно и прекрасно, но и эти фрагменты волнуют меня теми оборванными связями, которые я не умею рассказать, но предчувствую.

15 снилось, а я забыла записать, ещё одно место. Это была окраина города, куда я ехала на автобусе, где все молчали и сосредоточенно смотрели перед собой. Я же посмотрела в окно и увидела там пейзаж, в котором чувствовались сила и зло. Там были огромные серые трубы ТЭЦ, ступенчато спускающиеся холмы, поросшие деревьями – и никаких прохожих. По одному взгляду я поняла, что этот город не построен людьми, он сам собой вырастает из небытия, выдергивает наружу предметы, похожие на нечто из человеческого архитектурного обихода, но имеющие совсем другое назначение. Я представила тьму под кронами этих деревьев. Автобус свернул и скрыл этот поворот, совсем страшный.

Дальше несонное и сбивчивое:

Я читаю, целую Д.Б., лежу на полу и в кровати, помню о каких-то делах – и ничего более.
Правки никуда не внесены, я никому не звонила и не считала цифр, календарь перетекает через меня, не прибивая ни к одному из дней.

Дочитала «Анну Каренину», прочла «Семь смертных грехов» Павича и, вздрогнув, увидела в зеркале любую из его героинь.
Руки влюбленно похолодели.

В школе, кажется, классе в седьмом, когда я впервые прочла «Каренину», Елена Ивановна спросила, могла ли судьба Карениной сложиться иначе. Я ответила, что да (кажется, в том случае, если бы Каренин дал развод), и Е.И. хитро улыбнулась. Теперь я понимаю эту улыбку: мой ответ был неверным, поскольку не исходил из логики романа, не учитывал художественное измерение текста как главную силу. Логика большого романа толкает всех и всё к единственно возможному. В мире логики Толстого страстная любовь умирает и ведёт к смерти, тогда как добро и вера помогают отстранить смерть. Каренина будет под колесами поезда, потому что ей сразу начал видеться во снах лохматый мужик, что-то делающий над железом – и не мог не привидеться, поскольку все поезда в романе пущены Толстым, все дубы и березы выращены им, он дал – он и возьмёт. И Левин будет жить, поскольку он сын божий в доме своего отца.

Ещё более сбивчивое:

Наконец вышла на улицу (киношкола). Смотрела на мир первозданно, внеморально и вневременно, внетекстово даже. Красота всего, что долго было скрыто от меня стенами дома, поразила до какой-то внутренней влажной хрупкости, словно разбилась креманка с молочным желе.
Подумала отчётливо, что мораль – одна из составляющих крупного текста, и попытки с этим играть – это бравирование аморальностью или трансформация морали, но не ее отмена, тогда как видео и фото могут просто быть – красивым, необходимым, неподсудным в силу отсутствия каких бы то ни было доказательств.

Любовь Д.Б. – это вода, в которой я совершаю самые естественные для себя движения, это среда жизни, а не нечто, ей параллельное, – думала после киношколы.

За мной по ступеням сбегала не знакомая мне пока В. Она сказала, что любит мои фотографии, и я удивилась тому, что меня можно видеть не через текст (сколько я проточила отверстий, чтобы выскользнуть из своего писания, что теперь могу ощущать юность и отсутствие знаков конца, дна меня).

Д.Б. выбирает одежду к завтрашнему экзамену. Я лежу на полу с Набоковской «Машенькой» и думаю, что наша общая любовь к пицце с ананасами – ещё одна черта неизбежности (в мелодраматической плоскости, если судить внешне, не будучи уверенным в глубине и силе любви, но значительно, если всё это знать).

Готовила текст к тому, чтобы отправить в редакцию. В ближайшую неделю нужно собраться и всё же вынырнуть из любви и снов. Подумала, что я совсем не энергичная, но умею таковой притворяться и как-то пока выживать. Ведь я русалка с влажным нервным лицом и бьющими хвостовыми движениями, изгибами, спутанными волосами. И красота из меня от притворства исчезает, словно я на чужом воздухе высыхаю в мумию.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов, сны