Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
Регистрация

rosarium

↓ ↑ ⇑
05:00 

Проснувшись в полумраке, я приподнялась на кровати и увидела отражение в зеркале, что стояло в ногах. Волосы, собранные в хвост, показались каре, шея, всегда до смешного короткая, вытянулась в порыве пробуждения и ежедневного вживания в свою плоть.
«Как мне удалось проснуться в теле Д.Б.?» – с восхищением думала я долгую секунду до того, как земная логика захватила сознание.

00:30 

Ради забавы говорим с Д.Б. на чешском.

23:55 

11 марта

Снилась та моя страна.
Я оказалась в квартале на окраине города, где раньше бывала проездом. Это место изменилось, его застроили, и здания уже успели постареть.
Мостик в стиле неоклассицизма, был построен несколько десятилетий назад, судя по трещинам и потемнениям краски.
Пиксельная церковь, словно бы сложенная из Лего, такая сверхсовременная придумка, и тем более странно, что стоит у грунтовой дороги, пыльной, в трещинах жаркого лета. Вдалеке, на холме среди домов, ещё одна церковь, но уже классического вида. Колокольный звон. Просыпаюсь.

@темы: сны

23:39 

21 марта

Ходила на «Панику в Ниддл-парке». Почему-то на фильм про наркоманов пришли романтическими парочками, и, конечно, едва пустили титры, все с облегчением и ощутимым выдохом начали совать себя в рукава. И я, хоть и одна, делала это первее всех – не люблю минуты выхода из кинотеатра, когда мои бытие и восприятие, бывшие изолированными на протяжении всего сеанса, вдруг соприкасаются с чужими вербализациями восприятия и бытия.

Вышла в смертельное окоченение воздуха, на волнообразный и ямчатый лёд дворов. «Please don't go, please don't go, i love you so, i love you so» частило в голове голосом Alt J. Так и не вспомнила, из какой это песни.

Доехала до «Короны», потому что все другое знакомое было закрыто. Выбрала всякого, постояла над рыбой, думая, чем на вкус отличаются хек, минтай и пангасиус.

Могу углубиться в рыбные ряды и рассказать о том, как меняю режим питания из-за Д.Б., вы расчувствуетесь и представите жизнь сценарием голливудского байопика, где всё гладко и сладко, но лучше вот про салфетки.
Как чудно утереть сопли мягкой свежекупленной салфеткой, пахнущей алоэ, когда идёшь через полупустую темную парковку.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

23:30 

Снилось, что из окна дома, похожего на наш дом на Фолюше, я вижу убийство. Пространство, как и там, в Гродно, разделено на небольшие приватные участки, и я скольжу взглядом по этой шахматной доске, наблюдаю за первыми отдыхающими на жухлой послезимней траве. Останавливаюсь на квадрате, где обнаруживаю знакомые лица (мой глаз действует подобно биноклю, приближает то, на чем я сконцентрирована). Это две мои подруги (в жизни я их не знаю), и они легко и быстро убивают мужчину, который вышел на них из кустов, а потом так же легко расчленяют тело, разрезают на четыре части и кладут их в пакеты. Я знаю, что сейчас они пойдут ко мне домой, и воспринимаю это как неприятное, но неизбежное – почти таковым показалось мне и то, что они сделали с мужчиной, лишь лёгкое удивление промелькнуло.
Они действительно приходят. Я открываю дверь и беру пакеты, становясь соучастницей. Они ничего не объясняют. Я не задаю вопросов.
Долго-долго потом думаю, как скрыть убийство, как уничтожить содержимое четырех пакетов, спрятать нашу связь друг с другом и с мертвым мужчиной. Я учитываю миллион мелочей (нужно заменить эти магазинные пакеты на нейтральные для мусора, если бросать в воду, то подумать про течение, что будет с костями, если швырнуть останки в огонь?). Моя жизнь сводится к размышлениям о том, как бесследно уничтожить человеческую плоть и в социальном и правовом смыслах отменить уже свершившееся убийство. Я думаю о сжигании, закапывании, разрезании, выбрасывании в воду, а пакеты стоят на моем письменном столе. Почему-то то не пахнут и не кровоточат, но я вижу кровь внутри.
Тот пакет, где руки, своей формой явственно намекает на содержимое. Иногда, движимые неясным импульсом, руки в пакете расползаются, пакет падает и вываливается то, что я не хочу видеть – заталкиваю, заталкиваю в пакет, невольно узнав новую подробность про эти раны.
Через какое-то время ко мне приходит следовательница. Я делаю вид, что болею, и она садится ко мне на кровать. Я думаю, что правильно решила притвориться – мой вид наверняка возбуждает сочувствие, а расстояние между нами придает нашим отношениям налет предвзятой нежной интимности. Пакеты по-прежнему на столе. Я стараюсь не смотреть на них, но и не избегать их нервно. Она не подходит к столу и не просит ничего показать.
Выдыхаю, по решаю поторопиться. Усилием мысли превращаю тело убитого в фарш и иду в лесополосу. Стоя в полумраке среди деревьев, я озираюсь и голыми руками леплю из фарша плоские котлеты. Бросаю их собакам. Собаки нюхают и не едят. Я почти плачу, ухожу с пакетами домой, оставив на земле две лепешки из человечины – была не в силах поднять.
Каким-то образом следовательница узнает правду, и я чувствую облегчение. Пишу ей стихотворение, в котором ключ к тому, почему произошло убийство. Взамен за стихотворение мне обещана свобода – не только от тюрьмы, но и от пакетов, то есть от мыслей об уничтожении человеческого тела.
Я смотрю на пустой стол и начинаю забывать, какого цвета были пакеты. Сожаление из-за того, что сдала своих подруг, тонет в облегчении.

Второй сон был также о крови.
Снилось, что я сирота, и высокая молодая женщина, директриса приюта, забирает меня с улицы и ведёт в интернат – красивое старинное здание. Она идёт вверх по узкой витой лестнице из дерева. Ступени высокие, и она с усилием поднимает ноги в домашних стоптанных туфлях на плоском ходу. Я карабкаюсь за ней, хватаясь руками за ступени. Наверху она вводит меня в большую комнату, где находится мальчик-подросток и его мать. Мальчик начинает говорить, мать начинает говорить тоже, они прерывают друг друга, словно не могут высказываться без импульса в словах другого. Я понимаю, что мальчик психически болен, в интернате не могут помочь, и мать забирает его домой, благодаря директрису за доброту и профессионализм. Мальчик влюблен в директрису и не хочет уезжать. Мрачно пророчит, что она пожалеет, если позволит матери его увезти. Директриса прощается, не оставляет его. Пространство начинает сбоить, как телевизор, и я перестаю понимать, где нахожусь, в каком времени, в каком теле. Я то девочка-сирота, то директриса, то больной мальчик, то его мать – и ещё через несколько секунд этих колебаний реальности различия между людьми перестают что-либо значить, я чувствую, что в некотором роде все мы одно существо, поскольку мы вместе создали общую судьбоносную ситуацию. Ещё несколько секунд – и сама реальность перестает быть реальностью, я понимаю, что есть как минимум три мира и три времени, и они вложены друг а друга, как матрешка. Едва я понимаю это, как перехожу из внутреннего, самого маленького, мира в серединный. На секунду заглядываю в тот, что над ним, но знаю, что там мне нельзя остаться. Внутренний третий мир кажется мне плоским, несуществующим. Это книжная страница, не более. С таким убеждением я живу годы, но потом одна из страниц книги, которую я читаю, зовёт меня: в листе возникает прямоугольная картинка, она начинает двигаться, и я понимаю, что это окно туда, откуда я ушла и куда опять должна вернуться. Тот мальчик-социопат превратился в минотавра и стал убивать людей в городе. Все боялись его, и кровь лилась по тротуарам между навсегда застывших брошенных машин. Шагнув в страницу, я оказалась в старом микроавтобусе. Ездила по городу, пытаясь поймать этого телепортирующегося монстра, но опаздывала, в каждом посещенном месте заставала новые разрушения. Мне помогали ещё два человека, но этого было мало, он водил меня за нос, изматывал. Жители города наделили меня миссией победить минотавра, поскольку были убеждены, что только я его не боюсь, предполагали за мной едва ли не бессмертность. Но я боялась. Я знала своё тело как хрупкое и смертное, и каждая секунда погони разъедала мою волю встретиться с этим существом. Я все хуже держала себя в руках, понимала, что ещё немного – и я не смогу заставить себя рискнуть жизнью ради этого чужого мира.
Чтобы отдохнуть и подумать, преодолеть навязанные мне правила игры, я остановила машину и пошла в глубь города, дальше от главной улицы. Там стояли деревянные дома, многие из них были заброшенными. В один из таких домов я вошла, разрыв землю, отодвинув доски. Мой спутник, местный, который показывал мне дорогу, запаниковал, сказал, что нужно возвращаться в машину и продолжать погоню. Я велела ему замолчать и стала осматривать дом. Несколько минут мне казалось, что я поступила правильно: я обхитрю минотавра, сделаю так, что он измотает сам себя. Потом, с тревогой прислушиваясь к скрипу досок старого дома, я осознала, что прячусь и уже вряд ли смогу отсюда выйти, я ведь ищу комнаты, где запираются двери и где можно под чем-то лечь, свернуться, я прислушиваюсь к скрипу, чтобы оценить прочность укрытия...Проснулась.

@темы: сны

06:09 

Смотрю, как 15 мая 2017 года Д.Б. ступает черными оксфордами по мху и опавшим иголкам. Свет и тень чередуются, но их границы взаимно проницаемы. Хочется в лес.

05:04 

Ночью скучаю по Д.Б. особенно, но всё это невозможно говорить – текст может проходить относительно нас лишь по касательной, прерывисто дотрагиваясь до некоторых событийных моментов, но не до чувства.

04:53 

Мои волшебные 23 правда стоило ждать.
Почувствовала переход границы.

04:52 

Думала, что меня успокоит ненависть, но успокоило ощущение любви и тонкой нежности. Чудесное место из «Улетающего Монахова» – я закрываю глаза и мысленно вам показываю, протягиваю книгу, и вы, конечно, понимаете, почему это чудесно, и от вашего понимания чудо разрастается (потому что почти никому не хочется протягивать свои книги, потому что эта радость разделенного прочтения – умирающий вид наслаждения, почти нелегальный, исключенный из широкого опыта).
Вспоминаю наш спор о Сорокине и Галковском. Вы завершили его чем-то ласковым, такой полуточкой – ясно, что можно его продолжать и продолжать, но ничего по существу никто уже не добавит, поскольку существо разговора на самом деле не в авторах, а в нас, и нет ничего лучше вот этого ласкового, что уже сказано.
Любовь, безусловно, никуда не исчезает (и я люблю всех, кого любила), но можно не держать ее на поверхности, в уме, в области непосредственного проживания. И какой-нибудь ваш поступок, о котором я узнаю, наверняка снова спрячет во мне нежность, и вместо этого чувства, похожего на солнечный рассеянный свет в углу комнаты, придет ярость бесполезных шагов вдоль знакомой цепочки жестоких (к нам обеим) мыслей. Но это всё от бессилия, и вы бы это понимали, если бы понимали меня, но я начинала писать вовсе не о понимании, вовсе не о способе что-то между нами уладить, а о том лишь, что мысленно с любовью протянула вам книгу, ногтем придерживая место, с которого нужно читать.

Подумала, что кто-нибудь (ну, не кто-нибудь, а совершенно определенный человек) может ошибочно принять написанное выше на свой счёт. Рассмеялась. Потом вспомнила про Сорокина и Галковского – нет, адресат указан вполне определенно, наверное, я рассмеялась, потому что хотелось рассмеяться и перестать писать. И смех, и написанное могут быть поняты превратно, и я всё никак не могу сжиться с этой мыслью – вот и повторяю, словно урок на память.

04:27 

Д.Б. ходит на репортажи, я лежу дома и анализирую контент из категории «домашнее русское порно», отмечая музыку на фоне (анальный секс под «девочка ты моя маленькая»), интерьеры (раскладные диваны под простынками советских текстильных фабрик), одежду (браслеты из пластиковых красных кораллов на ручке зрелой клары), макияж (брови черными тонкими дугами, обильные тени), диалоги (о, тут такая жизнь!), наконец, сочетание и последовательность сексуальных практик (куннилингуса не видела), коннотации их исполнения («девочка в сперме – это красиво»). Немножко хочется писать об этом научную работу, но у меня текут сопли, и руки заняты только поднесением салфеток к носу. Быть может, слава богу.

04:14 

Так заболела, так заболела!
Чешется нос, чихаю, глазки плачут, голова кружится и совсем ненадёжно опекает мысль, то и дело выпуская ее прочь, в воздух.
И, конечно, захотелось мороженого и смотреть фигурное катание. Ела. Смотрела. Пломбир с орешками хорош, Евгения Медведева прекрасна. Другие на ее фоне исчезают: в Эшли Вагнер нет изящества и сложности, Анна Погорилая оживает только в конце программы, обретает индивидуальность лишь на финальной улыбке, Юлия Липницкая временами похожа на старательную ученицу (это не комплимент), Кейтлин Освальд технична, но не влюбляет в себя, Лорин Лекавальер снулая, Алина Загитова, при всем ее мастерстве, деревянная в смысле чувственности (или, быть может, просто маленькая?).
Медведева же – ожившая льдинка, бумажная девочка на ветру, хрупкость, тонкость. Удивительно, что помимо Медведевой, я люблю ещё и Мей Беренис Маите – крупную, атлетическую фигуристку без драматической чувственности, но с чем-то другим важным и сложным (пока не сформулировала точнее).

19:50 

5 марта

Мы переворачиваемся, и брызги снега летят на лицо и волосы, штаны покрываются белой коркой, внутри ботинок тает холодное, земля, деревья и небо меняются местами. Лежим друг на друге, смеясь, а потом снова неловко карабкаемся наверх.
Побывали на всех крутых горках и не врезались ни в одну сосну. Мне 23, и я не знаю, что это должно значить.

6 марта

Лекция про литературу, мимозы, ночной парк, мокрые сапоги.

7 марта

Весь день спим и смотрим сериал про убийства. Кошка приходит лежать на моих ногах. Поднимается температура. Не нужно надевать замшевые сапоги во время таяния снегов.

8 марта

Читаю Д.Б. сказки. Кошка идёт ко мне на руки и довольно урчит, показывая нежно-розовый язычок.

Двое суток почти не отвечала на сообщения и не читала Фейсбук. Медийная глухота – это материнское чрево, в котором можно всё залечить и обновить.

В метро все с тюльпанами. Пожилая женщина в некрасивом болоневом прямоугольнике втискивается в забитый вагон, и закрывающиеся двери на секунду прижимают оранжевый хвостик ее огромного игрушечного медведя. Отпускают – и медвежонок, поддаваясь рывку упрямых женских рук, проникает глубже в тесноту вагона. Поезд дёргается и отъезжает в сторону Малиновки.

16:47 

4 марта

Д.Б. привозит мои любимые цветы. Перечисляет их русские названия, среди которых почему-то медвежья лапка. Причудливое метафорическое мышление народов.
Снег сыплется с деревьев.
Всё хорошо.

01:20 

В сущности, я слишком мало ненавижу тех, кого бы стоило прямо очень крепко, с ограниченной тупостью и бескомпромиссностью.
От любви почти всегда жизнь более невыносима, потому что это усложняющий виток (с Д.Б. не так, но тут, впрочем, вообще неподсудное). Ненависть – опрощение. И бога ради. Но не даётся.

23:51 

Чего я хочу в свой день рождения? Оказаться в месте на краю света. Будет ли это лесной дом или пустая хрущевка райцентра – неважно. Я хочу быть там, где не нужно сдерживать чужое желание причинить боль и развязать ссору, где я на грани нервного срыва (очередного) не должна для всех быть солнцем, мамой, холодным и неуязвимым идолом. Хочу быть там, где не буду после дня работы мыть за другими посуду и вытирать стол, чтобы мне было где писать.
Я хочу в свои почти 23 (написала 32, ха-ха) не ощущать, что весь этот неприязненный мир ест мои руки, а близкие (те, что на словах так любят) помогают челюстям поскорее меня пережёвывать.
Моя энергичность и бодрость трусцой бегут вдоль обрыва, и стоит меня немного толкнуть – я встану во весь рост и буду кричать (в кафе, на улице, в подъезде, где угодно) последнее захлебывающееся «ёб вашу мать». Я почти умираю каждый раз, когда кто-то пытается сбить меня с темпа, который нужен, чтобы сейчас выжить и остаться собой.
Прекратите мешать мне, если кто-то ещё... (смешно слышать угрозы от девочки, которая на грани истерики, мне так жаль, что голова не выключается, фиксирует всё, понимает – хотелось бы плакать и орать без оглядки).
Мое сердце, похожее на потрёпанное собаками мясо, за этот год превратили в фарш. И я никого ни за что не прощу, потому что мне насрать на христианское милосердие, на советы лайф-коучей и на то, что прощение освобождает. Мы все на этой земле друг перед другом виноваты, и я буду ненавидеть вас за этот фарш так же, как вы меня ненавидите за мои поступки.
Я устала думать о самоубийстве и откладывать эту идею как слишком грязную и нечестную (у меня же есть немного сил? Ну так какого хуя, я упрямая, я беларусская женщина, которая ест землю за каждое завтра, я женщина, которая сходит с ума, теряет красоту и радость, пока бежит от клацающих челюстей).
И, блядь, как вы заебали не быть в моей коже и моей жизни, почти нихуя про них не знать (болтушка-то не все пишет в дайри, не всё говорит тем, кто с ней шутит и хочет просто ебаться), нихуя не знать, но учить меня быть посильнее и порадостнее, без актерства. Меня заебали вы все, что потом смотрят в глаза светлым взглядом и начинают про «мне жаль, что тебе больно». Если бы тебе было жаль, К., ты бы тогда это не сделала. Никому из вас нихуя не жаль, я ненавижу эту ложь, которой вы закругляете каждый свой ебаный поступок.

В свой день рождения я хочу исчезнуть для мира. И чтобы мир для меня исчез. Отъебался со своей ложью и сложными оправданиями лжи. Я хочу лежать и не мыть ни за кем посуду. Я хочу, чтобы на столе, где я пишу, не оставляли никаких ебаных крошек и пятен от чая. Я не хочу ещё множества вещей, про которые не пишу в дайри и которые не говорю. Пускай снег не заканчивается. Пускай всё выйдет из строя и замрёт.

03:05 

Молчание – знак чего угодно.

00:52 

Прочла «Аптекарский остров» Битова (начала ещё в книжном, стоя, потом – в метро, и, покинув вагон, снова стояла (посреди идущих людей – ведь последняя станция), чтобы окончить страницу рассказа, не выходить на мороз с недочитанной историей).
Как хорошо, что мир в его рассказах рассматривается словно бы боковым зрением, как-то вскользь проходит, и мы глядим изнутри чужих тел, в послевоенные годы, будучи детьми, покупаем красные шары в параллельном мире, уходим куда-то после школы, и город мистически неузнаваем, расплывчат, зловещ прекрасной пустотой, понять бы, что с ногами, но лучше все же не понимать, и смотреть из автобуса, рассматривать автобус и белую крышу трамвая, и хоронить перепачканных в глине коз, и искать во всем этом мире взаимных сходств тот первый и истинный предмет, в честь которого всё похоже.

@темы: сегодня я снова жила не собой, а искусством

00:28 

Накрасила ногти, поверх любимого оттенка нанесла ещё матирующий, и в кафе поразилась тому, что какао и ногти абсолютно совпали по цвету и степени блеска – хотелось лить тёплое пенное какао поверх рук, играть на рифме двух разных предметов, сталкивать идеи и визуальное. Долго смотрела. Забыла, где руки, где ногти, что они такое.

Записалась на УЗИ, ужасно боясь, дрожащим голосом. Читала отзывы медцентра, купила ещё одну книгу Андрея Битова, чтобы извести в себе это любопытство к тому, какой врач лучше. О. показала фотографию бляшек и тромба, вынутых и сердца мужика, что двое суток непрерывно пил, не открывая окон. Сказала, что не хочет больше видеть смерти на операционном столе.

Замечаю, что у меня почему-то фиолетовый язык, и он быстро замерзает в теплом воздухе комнаты. Что же это такое, почему – если не было съедено ни черники, ни черничных таблеток для зоркости глаз?
Превращусь в чау-чау, и едва ли смогу читать, поскольку лапы будут толстые, без локтей и подвижных пальцев. И где нужно будет спать? На полу, вероятно. Ой, не хочется.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

02:25 

Хуй пойми сколько лежала в слезах и дрожащими ручками гладила свои обиды и страхи - а теперь так хорошо, работаю как после энергетика, открываю сообщения и почту без тошноты, звоню по телефону спокойно и радостно, говорила с мамой 40 минут (и так прекрасно, так нежно всё), от хамства на улицах похуй, похуй, похуй.
Я хочу всегда быть в маниакальной фазе, потому что наконец мир становится на место, отъебывается от меня (понятно, что приебывается он только в моем сознании, но раз я всё это так остро чувствую, от этих поправок не легче).
Из моей жизни ушло столько людей, и в итоге это не страшно, а охуенно, у меня всё получается, я не размякаю от мечтательной нежности, от писательской меланхолии (да, в маниакальной фазе мне бы еще научиться писать художественно, тогда будет совсем класс, а то я ведь очень четкой во всех смыслах становлюсь, это для искусства убийственно).
Впрочем, ладно, в депрессивной фазе я тоже достаточно нормальная, всё хорошо и будет хорошо. Просто нужно меньше людей, я всё себе доказала, хватит уже этой ебанины. Меня то любят, то хотят, то всё сразу, то не любят и не хотят (сразу и по отдельности), но похуй, в зеркале всё видно, в моих текстах уже многое видно видно, ничьи слова обо мне и чувства ко мне не могут ни убавить, ни прибавить.

У Д.Б. новый шампунь, пахнет чем-то, что вертится на языке, но не дается. И скошенной травой.
Сдавай же скорее эту свою механику.

22:52 

Быстро оправилась от простуды (в маниакальной фазе я почти неуязвима и хорошо защищаю себя от людей, недугов и неприятных случайностей).
Работала в постели просто из нежности к себе, из прихоти.
Хорошо сплю - крепко, со снами, которые не дают почувствовать себя отсутствующей и мертвой, но и не изматывают.

Посмотрела два интерактивных фильма (про ВИЧ и про язык вражды) и один художественный (мелодраму с Томом Хэнксом и Мэг Райан). Мелодраму, конечно, буду помнить теплее и лучше, чем прочее.
Читаю роман Золя, где дядя трахает племянницу, находя опору своему чувству в Ветхом Завете. В книге также описан случай произвольного самовозгорания алкоголика и подкожные впрыскивания воды, имеющие эффект плацебо. Паскаль и Клотильда произносят долгие и выспренние монологи после каждого соития. Жду вмешательства бабушки Ругон, утомленная неправдоподобной инцестной идиллией (горожане не шепчут вслед паре, пораженные чистотой и глубиной этих отношений, надо же). Ем берлинер с нелюбимой начинкой.

E-mail: info@diary.ru
Rambler's Top100