Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
Регистрация

rosarium


Маё сэрца стаіць у музеі.
Я гляджу, не аплаціўшы ўваход,
І не ведаю, ці ўплывае пачуццё ўласнай злачыннасці
На тое, што я ў ім бачу.
↓ ↑ ⇑
01:37 

Сегодня впервые вышла в люди после дней анабиоза (не считая вчерашней лекции Вальжины Морт, но там не предполагалось активного взаимодействия с кем-либо).

Гладила корги (впервые прикасаюсь к собаке после смерти Умки, и мне так нравится запах псины, и большие мягкие уши, и крепкие лапы – вообще всё).

Встретилась с Лизой (всё было удивительно нежно) и О. (прекрасно говорили о театре, так хорошо, что наконец не о работе).

«тебя же сейчас даже иголкой можно убить».

Без Д.Б. снова плачу.

Нужно спать.
Нужно как-то жить с собой вот эдакой.
Нужно не быть вот эдакой.

Не любить тех, кто не может любить меня (это грех глупости, грех слепоты, грех уродства).
Не делать зла тем, кого люблю.
Писать, не любуясь собой.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

00:57 

Вернула В.С. в белый список, потому что если ты захочешь что-то обо мне знать, то знай всё и делай с этим что угодно (и я, конечно, не заслужила благородства, мои поступки не могут тебя к нему обязать, да и не нужно, не важно, что вообще может быть важным, если..).

На самом деле я хочу сказать тебе (то есть о тебе, обо мне, о нас): я невероятно далеко продвинулась по пути безумия, и я не могу не делать плохих поступков, и мне страшно от себя, в общем, я не пытаюсь рассказать тебе, что я не виновата или виновата не очень (виновата, очень, смертельно), я хочу сказать лишь то, что всегда тебя любила и всегда буду, это всё было не от нелюбви, причина не в том, и если я в чем-то перед тобой невинна, так это в моей нежности, как бы кощунственно не звучало это слово после всего, что я тебе сделала.

Я не хороший человек и не раскаиваюсь только от того, что сделала плохой поступок – для раскаяния мне нужна сильная непреходящая любовь, а такое со мной редко случается, но ты вот случилась, и я, лелеющая себя обычно, наконец не прощаю.

И не могу никак оставить этот разговор – то, что я не направляю слова туда, где ты их прочтешь непременно, развязывает мне руки, поскольку я ничем не спекулирую, ни во что тебя не вовлекаю – просто говорю в пустоту о непреодолимом.

00:44 

О. спрашивает о Д.Б. и рассказывает, сколько раз посмотрела то видео, где ветер треплет ее волосы.
О. говорит о нереальности лица Д.Б., и я стыдливо отвечаю: «Да, это божье чудо». Мне не хочется ни с кем говорить о Д.Б., и, хоть я рассказываю только самые общие и неитимные вещи, от каждого слова внутри горла стоит неловкость святотатства.

Я вздорная баба в сравнении с нею, и никто не может любить меня так, как любят ее (она любит лишь потому, что лучше и зорче всех на свете, под вздорной бабой вот рассмотрела что-то из моего фарфорового и хрустального детства, из юности на полу среди рассыпанных книг). Вздорной бабой (то есть предприимчивой, жизнеспособной и прямой) меня сделало отсутствие заботливых родственников, которые бы решали мои материальные проблемы и, наверное, будь всё это иначе, я не стала бы такой до тошноты реальной, плотской (меня же чаще хотят, чем любят, и принимают первое за второе – это потому, что я вся очень плотская, за плотью во мне ничего почти и не видно, за губами этими, волосами, грудью), но что толку от условного наклонения, когда есть реальность и то, что она с каждым в меру его сопротивления делает. В результате всего меня почти невозможно любить (мне же первой и невозможно), и я думаю об этом с горечью, поскольку боюсь, что Д.Б. устанет сидеть у горы красивого мяса.

00:31 

Три дня я лежала в руках Д.Б. с плачем, с воем, со страхом, и по ночам она баюкала меня и держала в объятьях (сегодня, когда она утром отодвинулась на другую сторону кровати, я сквозь сюжеты видений ощущала пустоту, и поверх сонного иномирья стояла картина того, как она идет по коридору и распахивает дверь на залитую солнцем кухню – бесконечно повторяющийся уход, полный моей тоски. Скоро я наткнулась на ее спину, развернула к себе и уже больше не отпускала до самого пробуждения). Она мне всё: и жена, и сестра, и мать, и все мёртвые и потерянные, и взгляд Девы Марии, ради которого я ходила в костёлы. И поэтому все, кто смотрит на неё с желанием ответной любви, мне враги: признание, пускай и с оговорками о его безнадежности, по своей форме суть надежда и оправдание этой надежды в собственных глазах (к примеру, мне нечем себя оправдать – поэтому я вообще не пишу В.С., а если бы написала «я знаю, что ты меня не простишь, но хочу попросить прощения» – это был бы кошмар и ложь, так и все признания в любви всегда произносятся с желанием ответа словом и действием, а потому после этого мне больше не о чем говорить с любящими ее – мы по разные стороны, и чтобы вам стать счастливее, я должна умереть, и я не стану вам помогать в этом, напротив, я буду проклинать вас и ненавидеть как убийц).

23:24 

Бог душит меня и доводит до границы смерти, а я оказываюсь ещё хуже его рук, поскольку послушно вдыхаю в перерывах между удушьями, пью кровь, ем чужие внутренности – лишь бы позволить себе быть на каких угодно условиях, даже игрушкой злых пальцев, даже ничем.

23:20 

Покаянный список.

К., я сделала ошибку, мне жаль, я прошу у тебя прощения и за то, что делала, и за то, что сказала – ты всегда была ко мне добра, ты всё мне прощала, но это, безусловно, было за границами твоей ко мне нежности, и просьба о прощении направлена скорее в воздух, в безнадежное, чем собственно к тебе.

Б.Ц., мне жаль, просто не нужно было ничего вообще – ни мне, ни тебе.

Д.Р., мне жаль, что я причинила тебе боль, но я не могла остаться, и с каждым днём я понимаю это всё лучше. Ты душила меня, я тебя ранила, это можно прекратить только молчанием и расстоянием. Но мне правда жаль, что тебе больно, потому что я люблю тебя и всё о нас помню.

Я.В., я очень старалась не ранить тебя больше, чем это было необходимо, чтобы уйти, но не вышло. Ты меня не слышала, и я наконец потеряла терпение – так и получился наш последний разговор. Я надеюсь, что ты понимаешь, сколько хорошего я о тебе помню и сколько счастья желаю.

А.Ш., мне жаль, что я тебя потеряла, жаль, что всё произошло именно так. Я жалею не о действии, но о его контексте, о своём молчании.

В.С.
Я знаю, что виновата так, что не имею права когда-либо произносить и писать «прости меня», адресуясь к тебе непосредственно. Ложь любимым – это самый тяжкий грех в системе моих ценностей. Я не говорила тебе правды и сделала то, что сделала – теперь сама себе этого не прощаю. И ложь, и то, что она прикрывала равно ужасны и не могут иметь оправданий, особенно если помещены посреди любви.
Я не стану с тобой заговаривать и трогать, потому что осознаю, что слово, обращённое к человеку, есть ожидание (ответной любви, забвения прошлого), а мне ждать нечего – ты во всём права, Л., я просто хочу говорить о тебе морозному воздуху, своей комнате, темноте, потому что ты красота.




Я пишу это, зная, что пока не выбралась из ада – и край ещё не скоро. И я не верю себе, когда обещаю прожить без причинения большого зла. Наверное, мой покаянный список расширится. Это всё кошмар, мне нужен психотерапевт и спокойствие, я не могу держаться ни в каких рамках уже, но бог сидит на моей груди и душит, он убирает руки с моего горла ровно на один вдох, когда я уже синею и теряю сознание, а потом снова давит, сжимает. В последние полгода у меня нет спокойствия длиннее недели – вдох посреди мучительной асфиксии. Всё это не делает меня святой и правой, лишь объясняет кое-что, пожалуй.

17:38 

Я ничего не чувствую, но почему-то едва удерживаюсь от слез.

Держу язык у раны, чтобы не углублять ее зубами, отучиться от привычки укуса.

Ладно, быть может, это действительно край, граница, конец: мое тело плачет, когда я поместила все свои чувства в слепую зону, мое тело уже так отравлено скорбью, что ему не нужно видеть причины – животно-бессмысленно и бессловесно помнит всё.

09:33 

10 февраля

Пишу о гневе – и удаляю, поскольку слишком быстро нахожу слова, которыми могу объяснить всю глупость и юность моих желаний.
От вечно тяжёлой сумки с планшетом болит спина, лицо, наверное, застыло в этом движении – прикушенная изнутри губа (от зубов остался незаживающий след), прищур, одержимые искры взгляда.

Решительно взялась за Л., попросила не работать так много.

Ужинала хаотично: то шоколад, то рыба, то мидии, то банан.

Сонно, мигрень, не работаю, читаю книгу про Библию, ванна с пеной.

Хочется плакать, но уже не можется. Посидеть бы сейчас на дружеских мужских коленях, но у меня каждый друг – бывший любовник, а потому колени всё запутают, нельзя.
Брат спит.

В понедельник едем в Гродно.
Господи, пускай хоть там не будет ничего, кроме того, что в моей воле.

11 февраля

Гнев просыпается раньше меня.
Чувствую волну тошноты, слова внутри меня складываются в брань и проклятия.
Рана от зубов на внутренней стороны нижней губы стала глубже.

Разводи нас по разным улицам, господи.

01:24 

Второй раз за месяц роняю пудру. На зеркале предыдущей упаковки остались ветви трещин (три, расходящиеся из одной точки), сегодня зеркало новой пудреницы отлетело совсем – но не повредилось. Подобрала его и положила в сумку, думая о приметах, их языке и точности цифр.
Дьявол говорит со своей несчастной дочерью, которая делает неумные шлюшьи истории в Инстаграме и даёт ложные надежды, сексуализируя тело, которому на самом деле противен секс без любви (так хочется тереть себя мочалкой до ссадин, до одурелого беспамятства, до забвения всех ароматов, кроме геля для душа, взятого у брата. Как я не хочу тех прошлых синяков, уже не существующих, заживших царапин и укусов, если бы можно было отменить даже почти невинные прикосновения сквозь одежду, само расстояние, на котором сидели).

Ч.П. дождался меня в холле тутбая, и мы до вечера обменивались нежными чудесами, несказанными соприкосновениями коленей и пальцев, сплетали тональности голосов. В кофейне я заплакала и вдруг рассказала всё. Он слушал молча, и только по тому, как сжимал мою руку в своих ладонях, было ясно: всё хорошо, мы не потеряемся и не окажемся по разные стороны чего бы то ни было.

Держала в руках «Сабак Эўропы» Бахарэвіча, и от обложки, шрифта и толщины книги в сердце что-то таяло, предчувствовалось, зрело. Повсеместно подразумеваемая невозможность такой книги на беларусском языке опроверглась ее изданием – вот наш большой роман, надеюсь, он восхитителен.

После побывала ещё в трёх книжных магазинах, замечала на будущее, что нужно купить, когда будут деньги (эти дорогие книги Умберто Эко, и сказки Гофмана, и Гертруду Стайн, и стихи Лосева, и справочник куратора, и мою любимую книгу Игоря Бобкова, которую одалживала, чтобы прочесть, и которую хочется иметь на своей полке)

От слез и кофе образовалась тонкая пелена мигрени, ветреная волна тошноты – словно чьи-то пальцы легли по обе стороны от лица и сдавили.

Женщина – это моллюск. Хочется войти тонким лезвием, раскрыть и съесть, мягкую, влажную. Не могу довольствоваться одной ролью, и вхожу, и впускаю – любовь двух женщин перформативна, женщин всё ещё не принимают всерьёз, поэтому у нас больше воздуха, больше пространства для манёвра, который сочтут игрой, а потому строго не взыщут (особенно с красивых, особенно с женственных). Мужчина может только входить и брать, женщины могут всё (безусловно, я обобщаю, имея в виду статистику, а не действительно всех мужчин и всех женщин (почему я ещё не перестала делать эти ремарки, рассчитанные на глупое чтение?)).

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

23:29 

Цифры сегодня:
3 оргазма
2 гугл-документа
1 утвержденная тема текста и еще 1 – почти утвержденная
1 упаковка таблеток валерианы
1 берлинер, который я съела без аппетита (и тут же захотела его выблевать, мыла посуду, чтобы занять себя, думала о бесполезности своих защит: допустим, я ничего не чувствую, но я ем эту сочащуюся липкую сладость и хочу блевать, это ненормально, во мне слишком тесно для всего, что я хотела бы похоронить)
Дальше считать расхотелось.

11:52 

Проснулась с чувством комка глухой ваты на месте сердца. В зеркале очень красивое лицо: сияющая белизна кожи, синие от долгого сна глаза, бледные губы.
Плакать уже совсем не хочется – даже от кошмарных писем в рабочей почте, даже от вычислений, связанных с деньгами, даже от крошек и пятен варенья на столе (не вытираю их, не убираю посуду после своего завтрака – какая разница, зачем всё так глупо держать, если ничего не получится, не нужно потакать своим травмам и вообще ничему в себе, человек создан для того, чтобы скручивать себя в бараний рог по образу и подобию божьему).
Очень рада, что ближайшие дни расписаны работой, надеюсь, что следующая неделя тоже будет сетью уведомлений от календаря, сквозь которую я никуда не выскользну – ни к черным каракатицам, ни к перечитыванию «Илиады», ни к ревизиям прошлого, которое одно и волнует неподдельно.
Собственно, кроме прошлого почти ничего и нет – только Д.Б. Она стоит среди неизменных кругов моего ада, и я зачем-то хожу там и что-то делаю с людьми, но это всё не нужно, я бы хотела вернуться в своё детство взрослой и сделать всё иначе, потому что все люди для меня – это моя мама, но не настоящая, мне ничего не помогает поэтому, никакая любовь, я хотела бы лишь вернуться к ней и сделать всё правильно.

Вообще меня очень удобно оставлять – я сама всё замечу, сама всё себе объясню, сама найду свою вину, сама свяжу это с какой-нибудь прошлой историей, чтобы всё обесценить и испытывать при мысли о человеке только тошноту.

21:53 

Отольются кошке мышкины слёзки.
И отливаются (В.С., стократно).
(но это ничего во мне не извиняет, просто вносит в мир порядок. Я не считаю, что искупила что-либо – это всё не епитимья, а часть греха.Только дураки думают, что в совершенном зле нет продолжения для делающего зло, только слепые не видят тянущиеся к будущему побеги своих краж и убийств)

Я хожу по кругу, охочусь на химеры из своего детства, добавляю к той первой нелюбви ещё миллион нелюбовей, чтобы в скорости смены лиц найти успокоительный ритм всеобщей заменяемости, но в итоге только я заменяемая – и для себя самой (так часто представляю на месте себя нечто другое, с другим телом, с другим даром или вовсе без него, словно я – не сам человек, а пустота под ним, паз, куда случайные движения вселенной влагают личность, словно я точка зрения, а не смотрящий).

07:31 

Очень длинный день, нужно не плакать, столько работы, а ведь на самом деле я хочу не быть, не иметь слез, тела, представления о себе - я какое-то ненужное зло, не орудие судьбы даже, а поломка вселенского механизма, я же заплакала об Л. лишь потому, что меня не любят, потому что ужасно просыпаться без одеяла, замерзшей, и уходить, зная, что никто не жалеет мою усталость и бессонницу (и снова исхожу из того, что это почему-то должно происходить - у меня порочное мышление, топь, из которой я всё пытаюсь вытащить фразу, но в это время в грязной жиже увязает уже другая, и слово цепляется за подводный корень, и в итоге я говорю новую ложь о себе, и ловлю себя за руку, пока обкрадываю и убиваю, но не чтобы удержать, а чтобы обокрасть и убить двумя руками).

ну давай, скажи просто, что обиделась, потому что тебя не накрыли одеялом, это выражает всё, что ты пытаешься написать, но это же невозможно, глупо, лучше рассказать о метафизических страданиях во тьме и холоде, которые не должны прочитываться буквально (о, разумеется, это же не просто тьма комнаты и холод приоткрытого балкона, а сквозняки твоего детства, о котором ты рассказываешь бесконечные влажно-соленые поэмы!), тебе же нужно убедительно описать кожу своих рук, даже когда всем ясно, что она скрыта под коркой застывшей крови - сколько дешевых фокусов, сколько приемов, доведенных до гротеска, до пародии на искусство лжи и защиты - ведь сама себе не верю.

07:17 

Я думаю о твоих белых волосах, которые сквозняки метро бросали мне на плечи, и это воспоминание (собранное из всех случайных поездок вместе) лишает возможности что-либо оправдать. Любовь, быть может, искупает многое, но не всё. И точно не тогда, когда эти волосы, мои плечи, вывернутая рука, чтобы держать тебя, сидящую на заднем сидении.

Я не знаю, можешь ли ты любить (кого-либо, меня), но вопрос не в этом, вопрос в том, что я люблю тебя, и при этом я сделала то, что сделала, и это даже не безумие, не нервный срыв, не месть (да и за что бы?) - это какая-то кошмарная правда обо мне. Я переступаю через предостережения раскладов Таро, через собственные суеверные предвидения и предположения, выведенные умом, переступаю через свое сердце - и это ведет меня всегда в одну и ту же точку, в разрастающуюся смертную пустоту и тишину (всё меньше людей согласны ко мне приближаться - и они правы, и я всё знаю, я веду себя в эту смерть, чтобы всё наконец кончилось, потому что во мне нечто сошло с рельс, и нужно скорее прекратить кровавое опасное движение, натолкнуться на что-то тверже меня - а это ты, в ком нет ко мне любви (впрочем, что мне об этом знать)).

Наверное, я хотела от тебя более сильной любви, более пристальной, такой, которая бы держала меня в луче света не редкие минуты, а каждый день.

Сколько слова "любовь" тут по разным поводам, к разным людям и с разным направлением. Словно меня искалечило только что-то о любви, словно это может меня спасти - очевидно, что я всё это заимствовала из общечеловеческого опыта, чтобы быть объясненной и понятой, но ведь это неправда, во мне что-то другое не так, совокупность изначальных искривлений, которая от притяжения этой планеты принимает всё более монструозную форму (начиная с попытки сказать о своей вине, я непременно кончаю тем, что сама земля во всем виновата).

Невозможно написать фразу "я никогда не прошу прощение за такое, но у тебя прошу", поскольку в ней много самолюбования, но ведь во мне нет другого языка, только этот мерзкий язык, ведущий повествование обо мне самой, вечно только обо мне, и там в каждом упреке звучит сладость, и я не могу уличать себя на каждом шагу, потому что никогда не уличаю себя по-настоящему, я оборачиваю всё в слове себе на пользу, ни одно из слов, которые я произношу о себе, не достаточно уродливо и страшно, чтобы сравняться с реальностью.

Я хочу, чтобы ты знала, как мне жаль. Знала, что я знаю об отсутствии у себя права говорить об этом (потому что говорить - это ждать понимания/прощения) - но, впрочем, я говорю не то, что подразумевает понимание и прощение, это просто о твоих волосах, которые одни могли бы остановить любого, в ком есть сердце. Во мне, наверное, ничего нет. Нужно перестать подбирать слова, редактировать этот текст, пусть он пишется со слезами и следами чего-то человеческого. Я хочу, чтобы ты мне снилась, хочу, чтобы реальность играла со мной в поддавки, создавая иллюзию твоих волос на моих губах, боже, ну просто рук, просто предчувствия твоего парфюма, просто чего-нибудь о тебе, Л.
Никогда меня не прощай, никогда не позволяй мне подойти.

12:35 

В.С.,я скучаю по тебе как ни по кому из ушедших - и говорю это не для нас, а для себя лично, может, и не для себя, а чтобы словами всё умертвить, забетонировать (едва скажешь - и внутри это уже не дышит, застывает навек в приданной словом форме).
Нужно ведь работать и не плакать.

06:29 

Она внимательна к словам.
Стоит мне произнести что-то несовременное, построить хорошую языковую шутку – и слово будет ещё долго возвращаться ко мне ее устами.
Ловкий, поломойка, ой – однажды произнесенные мною слова, на которые она обратила внимание, продолжают появляться между нами, словно теннисный мяч, умело передаваемый через сетку.
Она запоминает слова, которые заставляют меня покраснеть, и говорит их с обескураживающей непринуждённостью, тщательно выбирая интервал пауз, чтобы слово не потеряло своей силы.

Не представляю ее за написанием любовных писем, нежных записок или стихов – последнему рада, но всё остальное заставляет меня голодно облизывать губы.
В мире постмодернизма самый большой подарок другому – это серьёзность, и я хочу от нее громких слов, которыми невозможно перебрасываться, которые передаются из влажных губ в настороженное ухо.

@темы: смотрю

23:06 

Приезжаю домой и чуть не падаю в обморок в коридоре. Брат готовит чай, кормит, жарит блинчики даже.
Включает стиральную машинку с моей одеждой. Всё такое чёрное. От каждого звука внутри головы словно блуждают кости.

Болят челюсти – наверное, снова сжимала их во сне, и скрипели зубы.

Одной страшно засыпать.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

23:02 

Недавно мне сказали про избыточность моей души (мол, на этом месте должно быть сознание, но некоторые носятся с химерами красоты и развивают в себе ненужное, приращивают к душе площади, которые могло бы использовать рациональное). Избыточность души – всё повторяю это словосочетание, трогаю внутренним голосом, чтобы оно раскрылось и обнажило причину своего озвучивания. Учить других жизни нелепо, учить других чувствовать нелепо вдвойне, и, наверное, разгадка такого в иронии (точнее, отсутствии таковой), в степени восприимчивости к смешному (в первую очередь, в своих словах и действиях).
Менторство – это ампутированная самоирония, глухое бесчувствие к законам мира, который нельзя подтолкнуть к тому, чего хочется лично тебе. И когда со мной говорят из дважды чуждой мне парадигмы (дидактически, из мира, где нет красоты), я теряюсь, потому что никакой ответ в принципе не возможен, у нас дважды нет общего слова, общей интонации, мы даже жестом не могли бы объясниться, так почему же нельзя не множить речь?

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

19:01 

В автобусе:
«А девочки возле гостиницы «Планета» ещё стоят?» – мужской голос, из тех, по которым не определишь, пьян человек или трезв, поскольку трезвость в жизни так редка, что неверные интонации и глотание звуков стали привычкой.
«Я проливал кровь за короля», – тот же голос. Вероятно, последнее слово должно быть ироническим и едким, но из-за проблем с интонированием звучит всерьез.
На переходе через проспект Победителей:
«Я ему говорю, что с начальником и с мужем у меня разные отношения. И мне вообще ничего не надо. Ну, он посмеялся. Понял, вроде», – в голосе женщины, рассказывающей о домогательствах на работе, нет боли.
«Уже сносят», – две толстые тётки почти врезаются в меня, но в последнюю минуту я с усталой бестелесной лёгкостью делаю шаг в сторону.

Я словно огромное ухо и глаз, которые связаны с умом и сердцем, и все они сразу монтируют из кусков реальности зловещие мне послания, чужими устами формулируют технические и поэтические характеристики мира, который, впрочем, плохо работает и почти лишён поэзии.

@темы: смотрю

18:36 

Две недели ничего не делала, почти ни с кем не говорила, выходила из квартиры четыре раза.
Стало лучше – по крайней мере, я меньше хочу закричать, когда кто-то требует от меня встречи, ответа, текста. Последние две или три ночи спала. Сегодня утром в постели писала вольный контент-план на год.
Но вообще это всё так неверно, зыбко, плачу каждый день, болит сердце, мигрени, стоит меня немного расстроить – и представляю черную кладбищенскую землю, спокойную округлость точки, выдох без вдоха. Вчера писала, но текст пришел вместе с тьмой и адом, не могла отдышаться, огромная каракатица приплыла и села на грудь.

Я не знаю, можно ли отдохнуть до конца от всего, что происходит в моей жизни с июня и никак не закончится. Если богу хочется играть со мной в кошки-мышки, то лучше дать мне немного покоя – иначе игру нельзя будет долго длить, смакуя каждый мой синяк и румянец асфиксии.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

E-mail: info@diary.ru
Rambler's Top100