Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
Регистрация

rosarium


Маё сэрца стаіць у музеі.
Я гляджу, не аплаціўшы ўваход,
І не ведаю, ці ўплывае пачуццё ўласнай злачыннасці
На тое, што я ў ім бачу.
↓ ↑ ⇑
03:37 

Серьги К.

5 декабря

Потеряла на барной лестнице застёжку от серьги.

7 декабря

Снились война и К.
Я была на войне, а К. за меня боялась.
Пыталась выкупить мою жизнь у бога при помощи всех своих серёг.
Расставила коробки с ними на мраморной полке и перечисляла: это Версаче, стоит столько-то, это вот отсюда, столько заплатила.
Война не кончилась, но я опять не умерла на ней.

12 декабря

Болит место за ухом, куда впивался гвоздик серьги, надетой неделю назад (потеряла не ее).

Завтра впервые будет день рождения, с которым я не поздравлю.

На девятнадцатилетие К. прислала мне черные прекрасные серьги, которые я не могла надевать, не чувствуя ее пальцев на своей шее.

@темы: сны

00:45 

Поспала пару часов, потом поехала к Д.Б., что пила кофе рядом с университетом. Говорили об архитектуре, целуя волосы друг друга. «Сегодня я видела план Костромы 17 века», – и продолжает Берлином, Хадид, Ле Корбюзье (отвечая на мою реплику).

Плакала до сонливости. Д.Б. расколдовала мои глаза, слёз не счесть, всё болит, плывёт и пребывает в благости.

Видела на рекламном баннере слово «пэчворк», очень рада не знать его смысл: фонетическая катастрофа наверняка сопряжена с чудовищной семантикой.

Выложила фотографию, по поводу которой сомневалась. Точнее, сам снимок не вызывал у меня сомнений, но люди, которые на него посмотрят...Я знаю, что он будет прочитан неверно: не как жизнь и красота, а как подделка под рекламный разворот, где женское тело снова продает нечто ничтожное. Но читайте как угодно, я не хочу и не могу научить тонкости, не могу выправить вывихи восприятия, не заинтересована соприкасаться с глупостью вовсе.

Часто говорю «восторг» – по отношению к снегам, ситуациям, людям.

Гладила корги, не фотографируя.

Очень объелась в гостях.

Лежала в ванне, добавив масло с розой, сандалом и нероли.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

04:41 

Я просила о человеке, который меня остановит.

Когда я представляю свой образ, выражающий самое важное, то вижу рыдающую маленькую девочку с руками в крови, с кусками чужих внутренностей на драном платье.
В последние месяцы крови стало слишком много. Я шла и размахивала ножом, зубами рвала умирающее мясо. Не было своих и чужих – все стали чужими. Внутри не осталось ничего, за что можно было бы удержаться, к чему бы я приковала свои смертоносные руки.

Но Д.Б. схватила эту девочку, словно нет ножа, крови, дикого воя. Схватила и обняла. Держала, пока она вырывалась. Когда девочка ухмылялась и говорила жестокое, не произнесла в ответ ни единого злого слова.
И остановила ее безумную войну.

@темы: обещания, планы, подведение итогов

04:40 

Циклотимия

В депрессивной фазе я, конечно, тоже продолжаю работать, но не так, как нужно.
Я хочу избегать людей, а в журналистике это невозможно.
Я становлюсь умственно неповоротливой, а в журналистике это губительно.
Я замедляюсь, а в журналистике это недопустимо.

Преодолеваю всё, но лучше бы поскорее мания с её всемогуществом, страстью и силой.

@темы: обещания, планы, подведение итогов

04:39 

Забыла все свои сны, когда утром читала чужие сообщения.
Помню только обнаженную женскую спину, чувство опасности и военный самолёт, который сажала на заснеженную полосу.

Парк у дома словно сделан из сахара – лестницы и фонари кажутся придумкой великого кондитера (бог наверняка любит сладкое, иначе зачем сегодня такие ветви, зачем поливать мёдом солнца сосновые стволы, зачем кофейное небо вечерами?).

Видела Ли в дорогущей новой (написала «нервной») дублёнке. Грустно погладила мех. Линда потерлась носом о мою щеку.
Как жаль, что со мной способны дружить единицы.
Как жаль, что я пока не могу купить себе ещё одну шубу.
Ха-ха, ещё одну. Безусловно, мои прибеднения очень смешны, но тяга к прекрасному заставляет быть ненасытной. Прибеднения по поводу людей ещё смешнее, но...но.

Ровно за пять минут до выхода замечаю в ванной пастельную гармонию цветов как минимум восьми предметов.
Побеждаю желание составить из них композицию и фотографировать.

Еду есть шаурму с принцессами Л.Р. и Д.К.
Ч. прилетел из Питера и зовёт в гости.
Хочу в Париж к милой моей Д. (сегодня она штукатурит кухню в своей новой квартире и рассказывает об этом). Но пока не могу не то что в Париж, но даже в Вильнюс.
С Л.Р. и Д.К. всё прелесть.

Вокруг меня только любовь.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

01:18 

После «Фауста» Мурнау впала в экзальтацию (отныне запрещаю себе ходить в кино с незнакомцами, поскольку экзальтация интимна и родственна оргазму). Шла в куртке нараспашку, снег таял на шее и платье, потёки туши плыли до щек, сердце колотилось.
Плакала от прозрачной кожи Гретхен и ее кос, от оркестра и хора, от пламени и мерцания слова Liebe на огромном экране.

Всё прояснилось. Я проснулась.
Могу плакать, понимаю, чего хочу, смогу удержать свои руки от нового зла. Кончилась эта почти трехмесячная молчаливая истерика, никаких тёмных порывов (точнее, они в рамках обычного, не требуют причинения намеренной сильной боли).

Дома сидела и всем телом выдыхала – и слёзы, и эти последние месяцы, и людей, которые столько разбили.
Выдыхаю. Господи, как я сошла с ума, чего только не наделала – но как всё в итоге правильно и хорошо. Ушли те, кого не нужно было (только Л. (если она ушла) – неизбывное горе, рана, напрасная потеря).
Пришла та, кто остановила мою жестокость и войну против всех.

Пишу рассказы, читаю «Под местным наркозом» Грасса и «Тринадцатую сказку» Сеттерфилд, работаю над двумя материалами для Ситидога, в заметках и диктофоне множатся идеи. Чтение вслух дало плоды – поняла мелкие несовершенства трёх рассказов, произнесу перед Д.Б. всё написанное и вновь переправлю, если нужно. Благость, сладость.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

23:39 

Дорога между двумя Д.

Еду от Д. в сумраке, в счастье.
Чужие дети пахнут мандаринами, только малышка по левую руку – шоколадным глазированным сырком. Взрослые кажутся выточенными из твердой бледной земли, смерзшейся перед зимой. С величавой тишиной входят, везут ее дальше.

Дождь особенно красив между Ваупшасова и Долгобродской.
34 троллейбус, одиссея сквозь промзону. Перелесок на пологом холме, жидковатые комья снега. Острый угол холма, ровная, как под линейку, линия подъёма земли. Стадион «Трактор», кажущийся потусторонним.

Заводской район, нежность моего сердца. Обожаю твои черные лёгкие, твои руки, перемазанные землёй и мазутом, твои ночные ссоры и тишину. Ты непоколебим и призрачен, ты – бетон и разреженный воздух, ты – кости металлоконструкций и жирная почва у древесных корней.

@темы: смотрю

00:34 

Я: У тебя тяжёлая сумка?
Д.Б.: Ну да, достаточно тяжёлая.
Я: Черт.
Д.Б.: А ты хотела взять мою сумку?
Я: Ахахах, Дарья, я думала, это ты возьмёшь мою. Я похожа на человека, который носит чьи-то сумки?
Д.Б.: А я?
Хором: Вот чёрт.

Через полчаса, набережная в Купаловском парке. Мужчина сносит к воде женщину.
Д.Б.: Видишь, там бабу носят на руках, а ты не можешь даже взять мою сумку.
Я: Могу сказать тебе ровно то же самое.

@темы: диалоги

03:01 

Удивлялась, что без последствий пью кофе каждый день.
Сейчас лежу и умираю (две чашки крепкого чёрного), запоздалое раскаяние вместе с мигренью прогрызает в мозгу туннели.
Из крана течёт почти холодная вода.
Д.Б. рисует меня.
Я пахну ею поверх себя, словно пробралась внутрь чужого тела – женского, красивого, любимого.
Греюсь под тремя одеялами после попытки принять ванну (упрямо ждала, что вода потеплеет со временем).

Тот взгляд под аллеей у снесённого ВДНХ. Симметричный высверк наших почти-слёз. Бумажный шелест фальшивого смеха.
Мы едва знаем, что делать друг с другом. Сначала даже объятие было непонятным (я, слишком низкая, все куда-то упиралась, скользила, падала). Но куда девать весь наш взаимный собственнический восторг, наши напополам сделанные кадры (я держу телефон, она бедром толкает меня до точки, с которой композиция лучше всего, с досадой и лаской бросает: «ну же, кадрируй»)? Как можно?

«Я хочу спать и смотреть на тебя».

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

00:53 

Д.Б., задумчиво: «Интересно, ты вытащишь меня из метамодернизма, или я тебя в него втащу...»
Я: «Слово «втащить» приходит в голову сразу, едва я подумаю о метамодернизме».

@темы: диалоги

18:22 

4 декабря

Сегодня удивительно чувственный день. Я проснулась в трепете, мысленно произнося слово «рогоносец» (воображение хранило послевкусие прекрасного визуального образа, но смутно, неверно). Далее этот чувственный экстаз лишь усиливался. Сначала в книжном магазине, где я взяла роман Гюнтера Грасса и книгу Сарояна.
Пожилой мужчина ссорился с двумя продавщицами, что-то мучительно выяснял, наваливаясь животом на прилавок, и я, путаясь в головной боли, неловко двигалась между стеллажами, почти натолкнулась грудью и книжными углами на красивого незнакомца – красота была замечена в мгновение, после которого мы отвернулись.
Потом я увидела его, обойдя стеллаж с другой стороны, и взгляд был обоюден и долог, я сощурилась, обманутая иллюзией его сходства с одним знакомым, губы дрогнули, готовясь к приветствию, но вовремя вернулись в линию: туман слепоты рассеялся – это был не он.
Мужчина стоял в кассу за моей спиной, и я барабанила алыми ногтями по прилавку - тихо, это было для глаз, а не ушей. Я хотела создать в пространстве неоспоримую точку притяжения для его взгляда, не раздражая слух.
Когда дошла до «Сна Гоголя», во мне утвердилось кошачье всевластное настроение. Я приняла от подруги швейцарский шоколад, послушала про заседание ООН в Женеве, посмотрела фотографии оттуда, но вскакивала и уходила всякий раз, когда сквозь сощуренные глаза удавалось рассмотреть что-то интересное среди книжных стен.
Взяла в руки Жене и Барта – и чувственное удовольствие стало приближаться к апогею, я ощутила то, что бывает у меня при взгляде на сочащуюся влагой землю со следами шин. И потом, когда я читала в метро Грасса, и теперь, когда я читаю Жене, во мне словно продолжает звучать последняя вчерашняя нота сексуального удовольствия, мой отрывистый крик.

5 декабря

Слух улавливает из какой-то незнакомой песни лишь одно слово – «guilty». Музыка рифмуется с моим запахом.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

04:12 

Ад уласных тэкстаў з'яўляецца адчуванне, што цябе няма.
Нешта напісала гэта, нехта чытае і ўдасканальвае, а ты недзе паміж, такая празрыстая, тонкая, няісная.

@темы: обещания, планы, подведение итогов

04:03 

Дапісала апавяданне. Зараз іх ужо дзевяць (у думках пажартавала пра Сэлінджэра).

Яшчэ адно апавяданне вельмі блізкае да заканчэння. Тры паціху выходзяць з цемры, сюжэты набываюць пэўнасці.

Спадарыня Ганна параіла чытаць іх услых (і пажадана не мне, папрасіць каго-небудзь).

Пасля некалькіх гадзін пісання з'яўляецца адчуванне, што глядзіш на адкрыты пералом.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

06:11 

Сегодня ночью вместо Меласона выпила энергетик: в светлое время суток я не могу работать с глубоким и долгим погружением в текст, а правки и репортаж уже не терпят откладывания.
Репортаж дописала (и если снова всё посокращают и покромсают, буду переживать болезненно). Правки внесла в половину рассказов, ещё половину отложила до следующей бессонной ночи. Хочется писать новые рассказы, поскольку там – порыв, эйфория, кратковременное чувство превосходства. Правки же – постоянное сомнение, раздражение, победы заниженной самооценки, импульсивности и лени, которые уступают от заклинания «надо», но через минуту возвращаются для новой атаки – и так без конца.



NB: рассказать сегодняшний сон, в котором я видела свою персонифицированную душу (уже рассказывала Д.Б., уточнить у нее детали, если забуду.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

04:06 

Изначально я была увлечена не словесным, а изобразительным искусством. Первое стихотворение я написала еще в пять лет или около того, потом начала две прозаические книги, снова вернулась к стихам, было среди них даже одно меланхолическое, про свет на древесном стволе (любовь к деревьям простирается от сегодняшнего дня до самого раннего детства) – прочитав написанное, я заметила эту едва скрытую печаль, любование мимолетностью, и долго думала, как это повторить. Я была заворожена открытием о тоске и времени, но в целом работа со словами казалась мне слишком простой. Я знала, что сейчас это получается не очень хорошо, потому что я маленькая, пишу с ошибками (стоит отдать мне должное - их было немного, недавно читала свою тетрадь за 2001 год и поражалась, насколько грамотным ребенком была).
Рисование было тем языком, который не требовал посредничества, объяснения внутреннему, что до словесного описания и не имеет оценок. Внутри меня были картины – не сочетания этических законов, не сложность изменений человеческих взаимодействий, а красота, композиция, цвет.

Мне нравилось читать, потому что от чтения появлялось желание рисовать.
Фенимор Купер, Жюль Верн, Конан Дойль, «Хроники Нарнии» и тысячи страниц других фантастических и приключенческих романов дарили мне пейзажи, которые я иначе не смогла бы увидеть. Книги Толкиена расцветали во мне ненаписанными полотнами, которые я представляла в деталях, не умея создать. Как долго я бредила деревом из одного толкиеновского рассказа!

Я рисовала это дерево на листе А1 формата. Широкостволое, шершавое, узловатое, оно раскинуло ветви на фоне бледного неба, пустило змеи корней между изумрудными травами. Когда я бралась за этот рисунок, мама приходила смотреть, советовала, комментировала, нарушая мое одиночество, становясь между моими глазами и тем далеким пейзажем, который они видели.
Маленькая, я не умела защищать свою страсть, не понимала, что она вообще требует защиты.
Я ощущала, что меня словно бы обкрадывают, отнимают мое дерево просто на него глядя. Я старалась рисовать украдкой, но для этого бумага была слишком большой.

Однажды, когда я отошла, мама дорисовала дереву несколько веток - дугообразных, толстых, грубых.
Я долго плакала. Потом свернула рисунок и больше никогда к нему не возвращалась. Мама так и не поняла, что со мной произошло, что во мне умерло.

В первом классе я пошла в художественную студию.
Преподавательница видела место художественному только в прагматической парадигме. Она учила нас поступить в колледж искусств, а потом – в академию, и я упрямо говорила ей, что не хочу этого, мне нужно просто рисовать, и чем меньше это пачкается представлениями о том, как устроить свою жизнь (ненавижу это выражение), тем лучше. А.В. продолжала учить меня строить кубы и призмы, рисовать блекло-бурые натюрморты с неизменным физалисом. Мама заставляла меня ходить туда, говорила, что в переходном возрасте всегда хочется всё на свете оставить, а потом это проходит, и люди жалеют.

В 2009 году я бросила студию, в которую ходила восемь лет. Услышав очередной вздорный совет, ушла, зная, что больше никогда не переступлю этот порог – даже папку с моими работами в итоге забирал брат.
Я сказала об этом матери спустя несколько месяцев, когда она уже сама догадалась.
Тогда я поняла, что никогда не буду жалеть о сделанном – сожаление вызывает лишь напрасное терпение чужой воли.

С тех пор я не рисовала.
Первые полгода вообще никак, даже машинально, задумавшись – словно никогда и не умела, не бредила, не говорила цветом и линией едва ли не точнее, чем словами. Потом начала чертить в блокнотах завитушки. Изредка рисовала портреты тех, кто заставлял меня что-то в себе изменить (последним человеком, которого я рисовала, была Д. – не рисую мужчин (не то чтобы принципиально, просто никогда не хотела)).

Восемь лет не держала в руках кисти.
В начале октября впервые писала акрилом - но на одной неоконченной картине всё закончилось.



Я чувствую, что мои руки деревянные, они не знают, что делать, и обращаются с вопросами к разуму, который не может научить искусству – только хорошему вкусу, повторению и скромности.
Даже в блокнотах теперь перестала рисовать. Переучилась с левой на правую руку, перешла от рисунка и живописи к словам – жизнь развивалась метаморфозами, разочарованиями и смертями.

Если бы я ушла раньше, я бы спасла часть своих интуиции и любви.
Я никогда не желаю о поступке (к чему бы тот ни привел), но о не-поступке жалеть приходиться почти всегда.

Безнадёжно шепчу «уходи» в своё глухое прошлое – но девочка-я не может услышать и без конца повторяет ошибку пассивности.

@темы: обещания, планы, подведение итогов

00:27 

Проходящий мимо парень: «Плацкарт...У меня есть специальная мастерка для плацкарта...»
Девушка с ним: «Ммм...»
Д. Б.: «Вот этому их и учат в пикап-школах?»

@темы: диалоги

21:38 

«Ты читаешь это так, словно хочешь искупить своё лицо. Ты одеваешься очень православно, но твоё лицо – само по себе грех. И в то же время в нем есть есть нечто библейское».

Д.Б. о том, как я читаю «Святое благовествование от Иоанна»

@темы: диалоги

17:41 

Д.Б. пишет мне, зная, что я люблю непонятные архитектурные слова:

«меряю свадебное платье не своего размера в секондхенде.
(антаблемент, портик, коринфский ордер)
давай встретимся в семь и куда-нибудь пойдём.
готические конструкции - аркбутан, контрфорс, нервюра».

@темы: диалоги

22:55 

Засыпаю на полу в зале. В широком и длинном платье Д.Б. кажется, что я лежу на теплой летней земле, твердой от многолетних звериных шагов. От какого-то ее движения открываю глаза, поднимаю лицо со следами ковра. «В твоей постели заснуть намного сложнее. Она совсем не сонная», – я хочу добавить своё суеверное объяснение этому, но уже опускаюсь на подушку и, не снимая платья, начинаю видеть сон про то, как в медленном небесном движении держу Д.Б. за руку.

Сложные волшебные сны о Других Местах не приходят, когда рядом кто-то ещё, но так я лучше пишу: мне нужно спокойствие, взаимное восхищение, общая эстетика и чувство стиля, которые позволяют обсуждать текст (а я, как известно, хорошо думаю только при публике, пусть и такой опосредованно присутствующей, как в дневнике, пусть и такой предвзятой, как девушка, которую целую).

Просыпаясь, я всякий раз по-новому притрагиваюсь к ней: то переплетаю наши пальцы, то обхватываю запястье, то кладу руку на бедро, то сжимаю край майки. Она всегда спит на идеальном расстоянии от меня.

Пока читаю комментарии к своему тексту на Ситидоге, Д. расчёсывает мои волосы и плетёт косу.
«Очень длинные», – почему-то все понимают это особенно отчётливо, когда расчёсывают волосы сами. Я зачитываю вслух пассаж про «не для вас мои дедушка и бабушка отстраивали Минск из руин», смеюсь, глядя на слякотный снег внизу. Хочу сделать тест «Настоящий ли вы минчанин» с вопросом о том, отстраивали ли вы Минск из руин.

Она не идёт на лекцию, варит кофе наконец так, как я люблю (хотя и не помнит без подсказки, сколько ложек нужно).
Ухожу в ее платье (и поэтому оно будет в книжном обзоре Ситидога, равно как и мой ободранный маникюр). В окно кричит мне, что я не туда иду, остановка в другой стороне, за углом дома. «А», – говорю я куда-то вверх и переступаю через тающие снежные бугры.

П. ходзіць вельмі хутка. Я на абцасах і ў пухавіку, пачынаю задыхацца, раблю апошнія высілкі – і нарэшце прашу трошкі сцішыць імпэт.
Шчаслівая ад таго, як чароўна цячэ размова, то гуллівая, то сур'ёзная. Ён падобны да Ігната Грынявіцкага (таму што я не памятаю, як выглядаў Грынявіцкі), я быццам дачка паўстанцаў, гляджу ў нябёсы з лёгкім вясёлым шаленствам.
Абышлі чатыры кнігарні, здымалі мяне з кнігамі замест галавы, я вельмі стамілася, але прыйшла на сваю вечаровую сустрэчу, даехала дадому, схадзіла памяняць грошы, пасля – у краму па яблыкі (заўтра да школы трэба зрабіць пірог).
Цела баліць. Ляжу ў вадзе. Валасы пахнуць соладка.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

18:20 

Меласон исправно усыпляет в час ночи. Сплю примерно до девяти, потом ещё немного лежу в постели, ощупываю себя изнутри: ну что, сколько в тебе сегодня горя, сколько в тебе сегодня силы, что перевесит, кто кого в тебе переиграет?
Встаю, распущенные волосы, которые я перед сном уложила на соседнюю подушку, взметнулись вверх и вернулись к спине с нежным шелестом. Высохли. Расчёсываю их большой деревянной расчёской, удивляясь тому, как быстро всё светлеет: теперь виден золотой отлив, какой-то болезненный, обличающий хрупкость, но я не хочу закрасить его чёрным, как сделала два года назад. Приблизив лицо к амальгаме, долго рассматриваю ресницы. Оказывается, они длинные, тоже золотистые, светлые, поэтому длина так неуловима, пока не нанесешь тушь.

Звоню фотографу Ситидога, договариваемся, во сколько пойдем на репортаж (рада, что не сегодня, рада, что у него детский голос, что говорит по-беларусски (после первого же ответа тоже на него перехожу)).

Читаю фолкнеровского «Сарториса», вспоминаю вдруг, как скоро прилетит мой питерский друг, пью кофе (дома никогда не добавляю молоко, только сахар), перебираю что-то из одиннадцатого класса, называю про себя улицы и номера школ, которые только К. может представить (конечно, не только К., но других не существует; конечно, другие существуют, но, глядя на снег моих семнадцати, хочется говорить «нет»).
Очень удобно всегда прикрываться К. и тем, что произошло пять лет назад. Можно ссылаться на эту историю и обесценивать что угодно, заталкивать привязанность к другим людям так глубоко, что она вырывается наружу только спустя месяцы или годы – и тогда начинаются навязчивые сны, где я снова и снова переживаю утрату или прошу прощения. Унизительная боль снов приглушается невозможностью повторения этих диалогов в реальности, смешной ненужностью размышления и долгой скорби (ведь всё это уже так далеко в прошлом, что стыдно оплакивать, я стыдом и логикой так себя заковала, что ничего не осталось во мне).

Смотрела велюровые платья, так и не поняла, хочу ли, а если да, то какой цвет, куда буду носить.

Приехала в Stories раньше встречи, заказала чай с мятой и лакрицей, он предсказуемо невозможен, музыка очень громкая, контингент здешний тоже кошмарен, я скучаю по Ў, где не было ДЕВИЦ (таких с букетами, совместными просмотрами трэвел-инстаграмов, бизнесами, где они впаривают ерунду еще более тупым девицам).

Пишу, положив блокнот поверх книги Скоропановой.

@темы: облегчая труды друзей, сплетников и биографов

E-mail: info@diary.ru
Rambler's Top100