Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
Регистрация

Тростниковые пруды

Горы покоятся под великолепием звезд,
Но и в них самих покоится время.
Ах, в моем диком и темном сердце
Спит бесприютное бессмертие
(с) Р. Рильке
↓ ↑ ⇑
19:00 

Поскольку теперь этот дневник уютный ад для отработки одной травмы (но если я ещё раз так брошусь под трамвай, то их станет больше), должна кое-что рассказать.

Вчера привезли «Пульчинеллу» и «Весну священную», имя постановщика забыла, итальянец, но не суть: балеты вышли постные и мало мне интересные. Проскучала всё первое действие, во втором, на Les Augures printanieres et Danse des adolescentes вообще ни к селу, ни к городу проснулся треугольник - дзын!..дзын!...дзын! — ну стыд какой-то, ей-богу. Смотрела на всё это без восхищения и особой концентрации - рядовой визит в оперу, — но вдруг, посередине Поцелуя земли, у меня потекли слёзы. Как будто какую-то давно и надолго заспазмированную мышцу разжало. Танцовщики были нормальные, но ничем не запоминающиеся, равно как и хореография: в ход пошла мука, натянутые на себя стопы и размахивание черными юбками, контемпорари, хуле. Я настолько этих слёз от себя не ждала, у меня настолько не было каких-то дополнительных коннотаций при просмотре (давно и много слушаю Стравинского, однажды, в Стокгольме, будучи ещё в инвалидной коляске, сидела в музее танца: кто-то в дальнем зале, с костюмами Рериха, открыл и не закрыл музыкальный ящик, и я послушала весенние гадания раз двести, наверное, что, в общем, было мне приятно), что я не поняла даже, что случилось, где у меня отщелкнулось.

Лет пять назад мы ходили с моим другом на «Весну священную» в какой-то подвал советского экспоцентра: там открыли для посещений старые павильоны, — станки, теплотрасса, бетонная пыль, — оборудовали выставочные тоннели и, в одном из залов, расставив стулья на овощные поддоны, отыграли спектакль, который был тоже из рук вон. Во второй части выходил некий Другой и зачитывал пятиминутный монолог о стае и природе непринятия чужого-иного, хрен там упомнишь. Было глупо и скучно. В конце Избранную раздели догола и облили алой краской. Так бывает: когда очень давит чья-то гениальность, начинаешь паразитировать на сопутствующих смыслах, не замечая, что все эти лакуны плотно закупорены. Мы вышли в ночной, ещё теплый яблоневый сад и долго курили кальян под тёмным небом.

А полтора года назад, когда уже было ясно, что я общаюсь с пустотой и пишу в пустоту, я сбросила своему другу внезапно открывшееся мне исполнение Курентзиса, ставшее самым любимым и самым точным. Конечно, он не послушал его, как и не читал, то что я присылала, как и не делал всего другого — в этом, как и во мне, больше не было потребности. Но я по привычке трепыхалась. Флейты и контрфаготы, тыквенная тёрка и руки Куррентзиса ознаменовали конец.

В общем, оказалось, что «Весна священная» вовсе не свободна от коннотаций, как я привыкла думать, слушая её в ванной, в плеере и под бокал вина. Я просто очень умело их забыла. Возвращалась домой и позвонила другу: ненужный звонок, поставивший его в неловкое положение — ему нечего было мне предложить, кроме чашки капучино.

Эта боль, закономерно, стала реже, но не меньше и не острее. И эти внезапные слезы значили одну прекрасную вещь, которую я, наконец, приняла: у меня не будет друга лучше до самого конца моей жизни, и я должна быть за это благодарна. Будет ещё много чего, тихая и холодная радость от существования других людей, от их любви и заботы, от собственного одиночества и от одиночества, разделенного на двоих; но эта острота, и счастье, и понимание, и горячие слезы — никогда. Знаю, что мой друг никогда мне не напишет, более того — не прочтет и не узнает всего этого; прошли те времена, когда это было возможно. Но это уже не так важно. Как говорит Ю. про мои пуанты: "Труд с радостью во благо". Память с радостью тоже. Стравинский великий композитор.


20:23 

А сейчас я расскажу историю, которую не собиралась рассказывать; про текст, который не собиралась писать. Вернее, не собиралась писать таким. Есть один город, который мне крайне интересен по причине своей обновленной геолокации (хотя и сейчас до него реально никому нет дела, просто - удобный пересадочный узел) и специфической атмосферы (большинство живого там вопреки, а не благодаря). Планировала сконцентрироваться на этой теме, на пространстве - это практически единственная реально интересующая меня тема в прозе - так или иначе, я в неё падаю регулярно. Но что такое планирование? Глупость, да и только, мы предполагаем, а текст располагает. Я потеряла друга, и долго и много об этом думала, ну, это вообще свойство потери - быть растянутой во времени и бесконечно повторяться (поэтому и любимая моя серия Доктора - Heaven Sent). Писала последний год другое и про другое, а ещё больше - не писала вовсе (что, в моём случае, значит: писала сценарии).
Когда вернулась к тексту, потому что дошла до стадии договоренностей, которые не объехать на прокрастинации, обнаружила, что энергия из ключевых перипетий вдруг перетекла куда-то ещё - и самые острые, но нарочито невыговоренные, тихие моменты - это история двух случайных людей в тяжелых обстоятельствах (для них - рутинно тяжелых: привычная, выносимая тяжесть бытия), которые могли бы друг друга спасти. Спасти метафорически, что на уровне прозы обычно означает - фактически. Но смелости для превращения этого внутреннего импульса у героев не хватило. Не хватило и у меня (или у моего друга? трудно теперь сказать). И вот тут, спустя некоторое время и некоторое количество уже написанных текстов, обнаруживается, что один из них спас себя сам - ещё пару лет назад, в старом тексте, когда я и знать не знала, что это всё станет одним целым - спас тем, что в деструктивном рывке вдруг вспомнил, что есть, оказывается, короткая дорога домой. Только для неё нужно умереть (но для чего не нужно? обычная история...) А другой... Слежу за ним с волнением, редко на кого возлагаю такие надежды, но кому ещё вести меня, как не ему?

***

Я столько лет страстно искала одобрения, внимания и дружбы одного человека - и это были восхитительные годы дружбы, что тут врать (я до сих пор не смотрю некоторые фильмы, потому что мы должны были сделать это вместе, и эта рыцарская верность - такой себе вид благодарности) - что вдруг для меня стало откровением, что за эти годы были другие люди, которые нашли или хотели найти радость в общении со мной. Трудно перебороть подозрительность, но сейчас шагаю в странном межмирье, где совершенно разные мужчины и женщины, перестав натыкаться на невидимую стену (неужели это я сделала, неужели?) пишут мне ночью, шепчут на ухо, сидят в соседних креслах, и говорят, и слушают, и смеются - и в глубине души я, конечно, легко бы их всех променяла назад на своего друга, но ведь этой цены от меня никто не просит. Теперь мне, человeку с медным отвесом в груди, даже усилия делать не надо чтобы нравиться. Бывает же господь пошлёт поздний подарок.

***


Хвалёная Fleabag - так себе, но да, мы все если не сразу, то уже к середине точно понимаем, что за этой несмешной шестисерийной дурью стоит история переживания смерти подруги. I am completely fucking alone - кричит она в конце. Ха, we all are и с этим можно жить.

***

Ко всему во мне найдутся слова лучше и прицельнее тех, что я когда-либо смогу написать. Ничего не каплет из голубого глаза.

Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это -
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода -
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.

18:22 

Немного грустно признавать, но выросла из янг эдалта (скоро вообще из прозы вырасту, какая-то такая тенденция намечается, излишняя требовательности к выразительной силе слова; всё мне жидко теперь), но в "Мы в порядке" Нины Лакур есть базовая эмоция главной героини, которая мне очень понятна, и которая практически не объясняется в тексте (браво!). Мы можем называть её как угодно, но любое слово (травма, потеря, депрессия, одиночество, побег) будет меньше, глупее и мимо; некоторый тектонический сдвиг что ли, невозможность всего - вернуться в себя прежнюю, к друзьям, обстоятельствам и мыслям. И что-то ещё. И что-то другое тоже. Вот это, на мой вкус, примета хорошей прозы, хотя книга незамысловатая.

"С тех пор Ханна постоянно меня спасала. Она спасала меня тем, что никогда ни о чем не расспрашивала, а вместо этого читала вслух о пчелах, ботанике и эволюции. Она спасала меня, давая поносить и не требуя вернуть одежду. Спасала, сидя рядом в столовой и меняя тему разговора, стоило кому-то задать вопрос, на который я не могла ответить. Спасала чтением вслух, поездками за территорию колледжа и походами в магазин. Спасала своими зимними ботинками."


Хорошо, когда в жизни есть Ханна, но и в тексте тоже неплохо. (Ещё неплохо, что некоторая универсальная история здесь решена через призму дедушка-внучка - очень простым и внятным языком; всяко лучше, чем про любовей разных).

пара цитат

Тем временем не пишу вовсе, а всё смеюсь, но невесело; ну, значит, время такое.
(Чехов: "Я двадцать пять лет читаю критики на мои рассказы, а ни одного ценного указания не помню, ни одного доброго совета не слышал. Только однажды Скабичевский произвел на меня впечатление, он написал, что я умру в пьяном виде под забором.")

17:20 

Скучая по Саше Соколову здорового человека (вообще ни одно произведение после понятно какого не заходит, беда. Вспомнила ещё: какой дивный выверт — страна, где «Школу для дураков» заворачивают в пленку во избежание смущения нравов, — нет, не подарочное издание, обычное. «Школу для дураков»! Но за что? И доколе? А, впрочем, видимо высшим чувством понимают, что действие Соколова необратимо) прочитала «Собачий лес» Гоноровского. Да-да, я из тех смурных женщин, что по толстым литературным журналам, чтобы играться с текстами для десятка кислощщевых литературных критиков и не размениваться на издательскую требуху. На самом деле, мне просто грустно, что «Собачий лес» — ироничный, умный, печальный, непретенциозный и, конечно, высокого качества проза, — останется где-то в недрах литпроцесса, а лайвлиб будет до одури подсовывать мне Фредерика Бакмана (и как ИИ собирается захватить мир с такой-то степенью проницательности?)

В «Приглашении на казнь» твёрдо остаюсь в стане людей, которые не понимают происхождение предположений о том, что Цинциннат жив. Цинциннат мёртв, и это прекрасно.
(Слушала Набокова весной, расхаживая ноги после операции – надо было ходить каждый день, но медленно и в компрессии; невыносимая задача, — и я выбрала, как мне думалось, удачный синтаксис для этих прогулок по стадиону, — с кофе, в который мне, наконец, научились выворачивать полсолонки (а я вообще человек не очень приятный). И все мы, — и Цинциннат, и бариста, и ноги думали: господи, сил никаких, скорей бы смерть, скорее).
Вл.Вл, трепещу и люблю, люблю и трепещу.

11:37 

Из важных августовских приобретений (самое важное опущу — это история о том, что если нить натянута, то она зазвенит, и звук дойдёт к тебе даже через годы — и, боже мой, вот бы мне эту простую смелость — говорить об этой нити прямо; какое чудо что на другом конце человек смелый); так вот, возвращаясь к тихим августовским откровениям совсем других, мёртвых уже, но пылающих синим пламенем отношений: трусость — не грех и я, сама от себя не ожидая, вдруг эту трусость простила. Я почему-то думала, что это молчание меня ранит, что молчанием на откровение не отвечают, но оказалось, что нет, напротив, отлегло — прямолинейность делает собеседника уязвимым, и эту слабость надо прощать. Потому что во мне, на самом деле, очень много сил: и любить, и дружить я могу сильнее прочих, и помню лучше, и радость у меня звонкая, и слёзы у меня такие злые и горячие, что не дай вам боже. Значит и простить могу всё.

Тем временем я получила нежное и аккуратное письмо про то, что с моими текстами хотят работать и довести их до публикации, — что, конечно, в некотором смысле ничего не меняет, — что факт публикации, что сама перспектива, текстам моим, сатурнам в кольцах, до лампочки, — но меня, видимо, манят эти лавры (и что это за грех — тот ли, о которым я думаю, гордыня ли? или кой какой другой, понеожиданнее — предостоить выяснить; коронный мой — уныние, кто ж его подвинет).

16:00 

Про дышащих дыхание Горалик: изумительная драматургия в каждом асонном осколке. Она, конечно, писатель анималист — а эмпатическому нюансированию позавидует любой мастер психологической прозы (вообще, писать от имени и про животных — это, наверное, понимать про человеческую психологию что-то сверх).
Как раз где-то в период чтения и начал у меня вылезать текст в повседневной маете (заметим, плохие тексты так не делают, а если делают — значит они упоительно плохи): сначала я думала, что фалабелла – выдуманное животное, а потом увидела его, нелепого, вживую, рядом с настоящей лошадью – как масштабная линейка; ещё не сразу смогла разобраться, что там с египетскими собаками, если собаки – то почему они с детьми на спинах по земле поползут к небесному граду Иерусалиму? — а потом, горячим утром, присела на камень и ко мне приполз один, то ли выкупанный, то ли вспотевший – а кому в девять утра вообще легко?
Дала ему инжиру, — не стал (помню, что в Орегоне они ели манго, и папайю, и ещё что-то райское посередь дня), но погладить – дал, задремал в тени, покачиваясь на ветру, и, в общем, передайте сёстрам Розен, что мы всех номинатов Большой книги читать не будем.



Взялась за Гейде, но вот только с ней, пожалуйста, таких штук не надо.

"Розоватый пеликан, закинув голову на спину, окунает клюв в перьевой футляр своих сложенных крыльев, точно длинные тонкие щипцы провинциального цирюльника, и засыпает.
Раньше, бывало, длинными тонкими щипцами своими касался он кудрей Богородицы, завивал их в медные толстые кольца, нагрев на камне под полуденным солнцем. Толстыми учёными змеями лежали они на висках, сторожили дрожащую жилку, чтобы не убежала.
Богородица умерла. И все дети Богородицы давно умерли. Пеликаны сидят у воды, праздные, без работы, упрятав тонкие клювы в футляры. Сердца их, целые, не расклёванные, бьются ровно и мерно под пуховыми кашне."

07:48 

Иногда, в часы особых поражений (или побед? – хорошо бы уметь их различать) думаю о своём бывшем друге. Обнаружила, что одна из самых успокаивающих мыслей – знать, что он не думает про меня вовсе, а значит, я очень свободна в этих волнах принадлежащей только мне теперь памяти. Конечно, я всегда свободна, но в мыслях быть свободной труднее, чем в поступках.
Мураками – это зеркало, просто не все умеют в него смотреть (а у некоторых и необходимости такой нет), а значит, чтобы я не думала в часы особых поражений или побед – всё уже записано.

«Некоторое время после смерти сестры я усердно рисовал ее портреты. Чтобы не забыть ее лицо, я набрасывал его с разных ракурсов в альбоме для эскизов. Конечно, я прекрасно помню ее лицо, которое не смогу забыть до конца своих дней. Однако я не об этом – нужно было не забыть его именно таким, каким я запомнил его в тот день. Поэтому я должен был придавать ему форму в рисунках. Мне было всего пятнадцать, и я мало что знал о памяти, о картинах и о течении времени. Но понимал: чтобы сохранить нынешнюю память как есть, необходимо что-то предпринять. Если откладывать, она вскоре исчезнет. Каким бы ярким ни было воспоминание, оно не в силах устоять перед мощным напором времени. Я осознавал это инстинктивно.
В пустой комнате сестры я садился на ее кровать и рисовал в альбоме ее портреты снова и снова. Переделывал много-много раз. Пытался воспроизвести на белой бумаге, какой сестра сохранилась в моей памяти. В то время мне недоставало ни опыта, ни мастерства, поэтому работа была не из простых. Сколько раз я рисовал и рвал, рисовал и рвал… Однако, просматривая теперь те эскизы (я все еще бережно храню свои альбомы тех лет), я понимаю, что они полны подлинного горя. Они могут быть технически несовершенны, но все же это – искренние работы, в которых моя душа взывала к ее душе. Я смотрел на эти наброски, а у самого на глаза наворачивались слезы. С тех пор я много рисовал, но ни разу не создал такую картину, что заставила бы плакать меня самого.»


(И про перевод Killing Commendatore Замилова, – вот никогда не могу закончить на красивой ноте, – что-то в нём есть такое… Я уже давно поняла, что Мураками лучше всего читать на английском, раз уж не могу на японском; на мой вкус (только на вкус, никакого сравнения с оригиналом я провести не могу, конечно), русский слишком аффектирован для его текстов, слишком сложный у русского синтаксис. Но у Замилова вдруг иногда что-то появляется, такое «..и мы должны молча идти навстречу ей, продираясь сквозь высокие заросли зеленой травы», – вроде ни в тын ни в ворота, а думаешь – поймал, поймал…)

13:25 

Так вышло, что я вынуждена была (мне довелось? сложное стечение обстоятельств послужило причиной? радостно обрекла себя?) написать полный метр за две недели. Я бы хотела, чтобы этот опыт со мной больше никогда не повторялся. И не потому что сценарий за две недели — обязательно плохой сценарий (но вероятнее всего), а потому что я чуть коней не двинула (и уж точно не способна оценить результат сейчас или в ближайшем будущем).

В какой-то момент я проснулась в три часа ночи от того, что голоса в моей голове приказывали идти и убирать в саду, хотя я гарденинг-фри, а голоса принадлежат ребёнку, афганцу и профессорской жене за 70. В дневное время я лежала лицом вниз на полу и бубнила реплики на разный манер, от чего всё становилось только хуже.

А так, в общем, работа как работа, нечего драматизировать. Написал — перепиши.

А, к чему я: иногда посмотришь, как проекты запускаются десятилетиями, снимаются годами, замораживаются и размораживаются, висят на посте до возникновения второго круга финансирования — и думаешь, ага, где-то за этим стоит сутулый недотыкомка, у которого было всего две недели.

20:09 

Больше года назад первые ласточки из нашей команды купили билеты на апрельский Чемпионат Мира. Не болеть, а участвовать, участвовать. Через неделю после наложения гипса я тоже купила многоходовочное комбо на чёрнопятничной распродаже — чтобы простимулировать срастание, так сказать. Я была уверена, что месяц полежу, месяц похромаю, а за два оставшихся войду в строй.
В феврале — когда я уже вовсю должна была танцевать, а не ёрзать на крошках в кровати — я сломалась (на этот раз фигурально) и начала входить в строй дома: составила себе напольную программу занятий с гипсом, которая включала планку на одной ноге и упражнения с пакетами сока. Как это должно было помочь прыжковому виду спорта? Никак, но я, по крайне мере, посмотрела всю Аличе Рорвахер стоя в планке. К сожалению, я была не единственной, у кого возникли проблемы со здоровьем, но у остальных хотя бы две ноги имелось.

В апреле мы вышли на сцену Мирового и героически отмучались два раунда. Теперь мне всегда будет смешно от этой прекрасной сцены из Swimming with Men. Я — Тед.



11:18 

В целом, "Благие знамения" напоминают порно, в котором вдруг проскакивает искра между актёрами. В молодости я бы, конечно, поулыбалась Теннанту в горящем бентли (и всё горит, и ты в аду), но годы берут своё: Майкл Шин, танцующий гавот - идеальный мужчина.


00:55 

Если бы за каждый проект, для которого я писала, а потом: не находились финансы на продакшн, оператор отказывался, актёры слетали, локация поднимала ценник, режиссер терял интерес, продюсер не верил в проект — мне давали деньги, — я была бы всё равно не очень богатой, но ещё и с шизофренической фильмографией. Исповедимы пути кинематографа твоего, преклоним же колена перед литературой в стол.

13:26 

В какой-то момент, читая "Мондегрин", поняла, что у меня есть, условно, два полюса (второй — это "Машенька" Набокова). Страдать яростно, много и безысходно, — что очень понятно, но выглядит, скажем честно, жалко, — или тихо принять, что моя родина растворилась в туманной дымке, и где бы я ни была, — пусть даже в самом её сердце, — я, на самом деле, сижу в ганинской комнате, через которую проходят поезда. Наверное, мне немного не хватает голубизны кровей, чтобы жить такой интеллигентной белой эмиграцией, когда липовые сережки на мостку близ Оредежи, а ты — нет, но я очень устала год за годом терять дом в физических, геополитических и патриотических смыслах, — а за окном ведь даже не новая мировая война, хуже — за окном всё то же самое.

***
Не мне, тетере, судить, но, бог мой, какая выдержка (и расчёт) — очень и очень хорошо — аж дрожит! но не срывается; хотя, казалось бы, материал такой буйный и заезженный, что куда там. (До середины Караян, конечно, тоньше, но потом, потом...)


14:42 

Второй год подряд в лонг-листе Бабелевской премии. По этому поводу могу только вспомнить Джона Кольера, который под конец жизни заметил: «Иногда я удивляюсь, как такой третьеразрядный писатель смог выдать себя за второразрядного».

21:21 

На операционном столе мне сунули в руки телефон – настолько я паршиво выглядела (хотя до этого мне сунули под язык специальное колёсико, от которого кукушечка-волнушечка должна была замолкнуть надолго, а вся остальная я – прокосплеить Николсона в финале созвучного фильма). Таблетка возымела, как я услышала, нулевое действие.
– Полистай фейсбук, – мне тогда говорят, – попереписывайся, фоточки погляди.
читать дальше

20:15 

Пока я лежу в бинтах и компрессии (потому что сломанная нога и раздробленная челюсть были только разминкой), случай подсуетил мне спортивное аниме (также, пользуясь случаем, поблагодарим случай, который подсуетил мне между болезнями проект стоимостью в операцию), где половину серий занимают прокаты фигуристов. Во время выступлений спортсмены очень активно рефлексируют свою жизнь, предназначение, слабые и сильные стороны техники, вспоминают былые победы и поражения, находят подлинный источник вдохновения и на ходу переделывают программу ради максимально высоких баллов.
Уверена, что люди с таким самоконтролем действительно существуют, но ценю это аниме за то, что оно честно и прямо рассказывает про мою внутреннюю жизнь на сцене:

20:01 

Первые 30 минут "Мэнди" доставили мне ни с чем не сравнимое, давно забытое, чистейшее удовольствие от просмотра фильма, а потом, собственно, начался сам фильм — и тут мне уже говорить особо не о чем.
С "Днями Савелия", кстати, практически такая же штука, но полчаса фильма это вам не какой-то десяток высокохудожественных страниц, их и Глуховский написать может (какой же натужный в "Тексте" текст, обслуживающий нарратив и какой хороший, когда просто о погоде и нравах великоросских).

***

Пару вечеров побегала в Firewatch — прекрасные диалоги, жаль только что они практически никак не влияют на сюжет (кроме инфламации конспирологических теорий).

Попутно я нашла неисчерпаемый источник графомании: сопроводительные надписи в Stasis, - приходится играть только чтобы открывались новые локации, и я могла вслух и с оттяжкой зачитать что-то вроде "Расстрескавшаяся пыльная коричневая кожа на кресле, на котором давно уже никто не сидел, обнажила грязную оббивку, создающую атмосферу запустения".

В печенках сидят герои творческих профессий: уборщик в The Silent Age - самый нормальный герой последних дней. Сначала показался немного фальшивым эпилог, а теперь думаю - ну почему, если маленький человек, так обязательно большая жертва в финале?
Почему не маленький человек - большая жертва - маленькая жизнь дальше?

***

"Рассказы" Мещаниновой: хороший баланс стиля и содержания, только это уместно не в виде книге, а в виде постов в фейсбуке.

Степановой осилила пока процентов десять, какой-то сухпаёк из Зебальда (та же проблема с Махно, но вся эта эмигрансткая проза - преимущественно фальшивые писанки в крыивках).

***
"Видеть, как сгорбленный у фонтана монетку из-под воды,
или уставшая говорит собаке «Поди, поди»,
или стоять у «Макдоналдса», плакать о ерунде,
а чумазый встал и глядит, ничего не просит.

Так готовишь себя в свидетели на Его суде,
а потом не спросят.

Вот и сердце вроде во двор пропустить пивка,
а глядишь - замирает, падает, начинает биться,
увидав, как нелюбящая нелюбимой куклу издалека -
а идти нейдет, и смеется."

10:54 

Сходила в Венскую оперу на "Саломею". Как человек, раз-другой в месяц отдыхающий на каком-нибудь Верди или Пуччини (к слову: обнаружила, что ради звука мне необходимо немного жертвовать картинкой - издержки специальности, видимо, - поэтому с неожиданным удовольствием сижу на пустых балконах: звук идёт прямо ко мне и ещё немного блуждает рядом, а ракурс делает все "напартерные" сцены проще и необязательнее. Кроме того, я вижу как Тоска вперевалочку прыгает с крыши на маты), - но я отвлекалсь; так, вот: как профанный потребитель, привычный к Un bel di vedremo, получила ни с чем не сравнимый опыт совершенно первертного, невротичного и тёмного Штрауса. Крайне впечатлена этим ядовито-зелёным артнувошным колодцем, в котором Саломея амелодично носится с отрезанной головой на серебрянном блюде. Нездоровая, обессивная, ироничная и при этом не скажешь что нетрадиционная вещь. Абсолютно мой размер.


10:54 

Иногда мне снится, что всё вернулось: друзья, места, радость. Просыпаюсь и корю себя за то, что не выбарываю потерянную дружбу, ушедшую радость и ещё небольшой кусок земли пятью параллелями ниже.

А потом вспоминаю, что ещё мне снится, как в кабинке для голосования нет ручки, и я, с внятным раздражением, раскусываю палец, чтобы обнаружить, что и подходящая фамилия в бюллетене отсутствует, - и всё надо делать самой: кровью, кровью.

А потому что не надо общую невротизированность принимать за потаённые мечты.

18:06 

Лет надцать назад я была на приёме в посольстве. Там Стася, дочка Марины и Сергея Дяченко, читала вслух их детскую сказку. Из-за волнения ли, из-за духа противоречия ли, но она начала её так: "Жила была курица.." - "Кукушка", - аккуратно поправила её Марина, стоявшая за плечом дочери. Или это были какие-то другие птицы? Уже не помню. Недавно я узнала, что Стася умерла прошлой весной, ей было 22.
В январе вышла новая книга Дяченко - первая после многолетнего перерыва. На мой взгляд слабая и поспешная.
У Поляринова в "Центре тяжести" (тоже достаточно слабом) есть одно, возможно самое сильное за книгу, место - притча о камне. Сильное оно не перечислением путешествий камня: от скалы до шахматной фигуры, от пешки до бусины, - а финальной строчкой.

Путешествие камней
[рассказ из книги Нины Ходжаровой]

Когда-то я был частью скалы, я нависал над морем, и волны бились об меня. Потом пришли люди и раскололи, растащили скалу – на булыжники. Их было двое, два брата, они строили стену. Потом они поссорились, один из них схватил меня и ударил второго по голове. Тот человек умер сразу, – лежал там, на земле, с размозженной головой, и вороны клевали его, – его брат ушел куда-то, а я несколько сотен лет провалялся в высокой траве, у недостроенной стены. Потом пришли другие люди и погрузили меня в телегу. Люди, – сотни, тысячи людей, – тащили нас, камни, в пустыню, обтесывали и складывали из нас какие-то пирамиды, огромные могилы для своих царей. И храмы. И я стал частью храмовой стены. Люди ходили ко мне, и молились, и приносили в жертву животных и, иногда, других людей. И это длилось много лет – я давно сбился со счета. Потом пришли другие люди и разрушили храм, а нас, камни, собрали и возвели крепость на берегу моря. Но и крепость стояла недолго – лет сто или двести, не больше. Варвары превратили ее в пыль, в груду обломков, но мне повезло, я остался цел – квадратный кирпич, только углы пооткололись.
А дальше меня снова подобрали и снова использовали для строительства стены. Я посчитал: за всю мою историю я видел сотни стен, я был вмурован в сорок две из них. И все, абсолютно все без исключения стены не имели никакого смысла. И все они рухнули.
Я много где бывал.
Я был элементом брусчатки на улицах города где-то на Востоке, люди топтали меня, проливали кровь и воду и снова топтали. Потом случился бунт, крестьяне выдирали нас, камни, из земли и швыряли в стражников. Потом какой-то юноша таскал меня в кармане, – я был как якорь для него, – он боялся ветра. Потом они исчезли, все они – и юноша, и крестьяне, и короли, и стражники. И вот город скрылся под слоем песка и грунта и пролежал в земле еще десятки сотен лет, пока однажды меня не откопали. Группа археологов. Они говорили что-то про затерянную цивилизацию, сыпали цитатами из древних рукописей. И оказалось, что я необычный камень, я представляю какую-то ценность (эх, люди, что бы вы знали о ценности!). Меня извлекли из земли и передали в руки старику в халате, с родимым пятном на щеке. Он долго крутил меня в руках и улыбался, потом взял молоточек и зубило. Вот так я превратился в шахматную фигуру, в пешку. Меня поместили в шкатулку к другим фигурам. Нас подарили королю. Жестокому королю. Я понял это сразу, едва он взял меня в руки. Я знаю вкус крови, а на его руках крови было много, так много, что хватило бы на тысячу переливаний, жертвоприношений и закатов.
Иногда он доставал нас, играл с гостями. Я быстро выучил правила и почти сразу понял, что он играет очень плохо и выигрывает лишь потому, что гости отчаянно ему поддаются.
У короля был сын, он любил расставлять нас на доске и двигать по клеткам. Он играл со служанкой. И знаете что? Этот мальчик мыслил на несколько шагов вперед. Светлый ум, большое будущее.
Да и король, впрочем, тоже был не так прост. Он знал, что среди приближенных растет недовольство, и много лет жил в страхе. Однажды ему стало известно, что кто-то из его советников готовит переворот. Король не стал искать зачинщиков, устраивать показательные казни. Он поступил иначе: слухи о грядущем перевороте он использовал, чтобы сбежать. Корона тяготила его, а отречься он не мог, ведь власть была его главной и единственной защитой от недоброжелателей – король знал, что непопулярен и что если снимет корону, тут же угодит в тюрьму или, еще хуже, на эшафот. И тогда он решил разыграть свою смерть: идея эта пришла к нему однажды, когда он случайно встретил своего двойника. Король узнал, что где-то в городе есть человек, который изображает его, короля, во время театральных постановок. Он пригласил актера, познакомился с ним и сделал своим другом. Они часто сидели за столом и играли в шахматы. Когда же королю стало известно, что со дня на день один из советников устроит переворот, король решил, что время настало – теперь он может сбежать, и никто не заметит. Он пригласил к себе актера и заколол прямо у себя в покоях. А потом собрал мешок с пожитками – одежда, горсть золотых монет – и был таков.
А дальше, как это обычно бывает у людей, пролилась кровь. Во дворец ворвались заговорщики, и в суматохе шкатулку с шахматными фигурами выкрал кто-то из слуг.
И после серии перепродаж (довольно оскорбительных – воры не знали нашей истинной ценности и продавали нас за гроши, а то и вовсе однажды обменяли на краюху хлеба).
Вот так мы оказались в лавке древностей, у старика, торгующего антиквариатом: мебелью, часами, клетками для канареек и прочим барахлом.
Мы, фигуры, долго томились в шкатулке на верхней полке возле чучела совы. Старик увлекался азартными играми, был одержим, пытался даже разработать «алгоритм удачи». Но проиграл все. Однажды утром к нему пришли люди, широкомордые и наглые, требовали деньги, и отчаянный старик направил на них антикварный мушкет.
Каков дурак.
Одна из пуль угодила в шкатулку и расколола меня на две части.
Стрельба затихла, и пришли новые люди. Один из них наконец заглянул в шкатулку и грустно выдохнул:
– Ой, как жаль.
Девушка. Молодая, с длинными каштановыми волосами. Она взяла меня, пешку, расколотую на две части, в руки.
– Как думаешь, это можно склеить?
Мужчина, ее муж, взял шкатулку, провел пальцем по отверстию от пули, потом посмотрел на меня – я лежал на ладони у девушки.
– Оставь, я что-нибудь придумаю.
Муж этой женщины был мастером на все руки. Он взял меня, обточил, скруглил, уменьшил, сделал отверстие и нанизал на нитку вместе с другими мелкими камнями.
Мы стали частью браслета – мастер надел его на руку своей любимой.
Она читала книги. Много книг. Однажды взяла с полки сборник стихотворений в кожаном переплете и начала читать вслух.
«Эй, я знаю эти стихи, – сказал один из камней на браслете. – Я был частью надгробного камня того поэта, что их сочинил. Потом на кладбище упала бомба, надгробный камень разлетелся, и я проделал долгий путь, прежде чем попал сюда, на эту нить…»
«Постойте-ка, – подал голос другой камень. – Не тот ли это поэт, который путешествовал по Индии? Я был фрагментом стены в том доме, где он написал эти стихи…»
«Я тоже его знаю! – сказал третий камень на браслете. – Помните стихотворение о летящем камне? О камне, брошенном в ворону? Это обо мне! Обо мне! Он видел, как мальчишка бросил меня в птицу, и написал стихотворение».
«И я, я тоже вдохновил его однажды: он бросил меня в озеро и увидел, как по поверхности расходятся круги, и написал об этом».
Все камни загалдели, стали перебивать друг друга.
«Он сын тирана! – сказал один из них. – Помните, как он бежал из дворца во время революции? Это мной, мной он сбил амбарный замок с двери и спрятался там, в свинарнике. Я спас ему жизнь!»
И тут я тоже вспомнил: «Смуглый мальчик, играл в шахматы со служанкой!»
«Да-да, у него есть стихотворение об этом, называется «Пешка».
«Это я! Я пешка!»
Мы все сыграли свою роль в жизни поэта, и теперь судьба нанизала нас на нитку браслета женщины с каштановыми волосами. Но единение наше длилось недолго. Однажды женщина пришла к морю, вышла на пирс и прыгнула в воду. Она любила плавать и обычно снимала браслет, но в этот раз забыла, нитка порвалась – и мы рассыпались по морскому дну, смешались с другими камнями. Течение разметало нас по миру.
И я лежу здесь, на пляже, на побережье среди обточенных прибоем стеклышек, камней, ракушек. Лежу и думаю: зачем все это было? Для чего?

11:09 

Посидела за чашечкой чая с приятной женщиной за пятьдесят, поговорили о жизни и работе. Потом к ней подошла дочка с маленьким внуком, не говорящем ни на одном из знакомых мне языков, поулыбались друг другу, - и они вместе ушли в центр: был воскресный день и город фестивалил. Мосты и реки, ивы и ярмарочное вино.
Прослушиваю запись нашей встречи, нужное расшифровываю, ненужное - просто обозначаю во избежание белых пятен. Пока мой список выглядит так:
- история о насильнике, который отрезл женщине грудь и голову
- история о покушении на главу общины, которая закончилась убийством случайного человека
- история о больной туберкулёзом матери четверых детей, которой организовали срочный аборт, хотя после предыдущего не прошло и месяца
- история о поселении, где 90% людей находятся в рабстве у одного человека - отдали документы, карточки, не могут выехать или обратится в правозащитные органы
- история о женщине, которая нагуляла от любовника ребёнка и бросила его вместе с мужем, что бы уехать на заработки на мусорный могильник
Это - из списка ненужного, так, между делом упомянутый фон жизни.

E-mail: info@diary.ru
Rambler's Top100