Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
Регистрация

Там, где цветет горечавка

20:09 

Стивен Сейлор. Дом весталок. Рассказ 1. Маска смерти. Часть 1

Стивен Сейлор
Серия "Рим под знаком Розы"
Сборник рассказов "Дом весталок"
Жанр: исторический детектив
Эпоха: Древний Рим (между 80 и 72 г. до н. э.)
перевод vaili

Рассказ 1. Маска смерти

Death wears a mask



Первым был написан рассказ «Завещание как обещание», но хронологически первое место принадлежит рассказу «Маска смерти». Он также навеян трудами Цицерона – в особенности речью в защиту богатого и знаменитого комедийного актера Квинта Росция (он стал первым его известным клиентом из сферы шоу-бизнеса!), вовлеченного в имущественную тяжбу. Имеются некоторые разночтения в вопросе о дате затронутого в речи убийства (возможно, оно случилось в 81 г. до н. э., а не в 80-м); я поместил этот случай непосредственно после «Римской крови», в период ежегодного Римского Фестиваля в сентябре, чтобы задействовать театральный сезон и поведать о некоторых особенностях древнеримской сцены. (Тем, кто интересуется этим вопросом, я бы посоветовал обратиться к книге «The Roman Stage» W. Beare и комедиям Плавта, которые поражают представлениями римлян о юморе). Статилий, Росций, Панург и Хорея взяты из этой речи.

Часть 1

– Экон, – изумился я, – ты же не хочешь сказать, что никогда не был в театре?
Он поднял на меня огромные карие глаза, качая головой.
– Никогда не смеялся над неуклюжими рабами, когда они валятся в кучу-малу? Не обмирал при виде того, как пираты похищают юную деву? Не поражался тому, что герой – тайный наследник огромного состояния?
Глаза Экона округлялись все сильнее, и он все яростнее тряс головой.
– Значит, пора это исправить – прямо сегодня! – заявил я.
На дворе стояли сентябрьские иды[1] – и самый прекрасный осенний день, когда-либо созданный богами. Солнце согревало узкие улицы и лопочущие фонтаны; с Тибра задувал легкий бриз, овевая все семь холмов; небо над нами – чаша чистейшей лазури, ни единого облачка. Шел двенадцатый день из тех шестнадцати, что ежегодно отводились под Римский Фестиваль, старейшее городское публичное празднество. Возможно, столь прекрасную погоду обеспечил сам Юпитер, ведь фестиваль устраивался в его честь.
Для Экона этот день стал бесконечной оргией открытий. Он впервые посетил гонки колесниц в Большом цирке[2], посмотрел состязания борцов и боксеров на площадях, съел свою первую колбаску из телячьих мозгов с миндалем с лотка уличного торговца. Скачки его заворожили, хотя смотрел он в основном на лошадей; борцы утомили – он уже сполна насмотрелся на публичные драки; сосиска не пошла ему впрок (хотя, может, дело было в зеленых яблоках со специями, которыми он впоследствии налопался).
Минуло четыре месяца с того дня, как я спас Экона в переулке Субуры[3] от банды мальчишек, которые, улюлюкая, гонялись за ним с палками. Я впервые повстречался с ним той весной в ходе расследования для Цицерона, и потому кое-что знал о его прошлом. Очевидно, его овдовевшей матери пришлось бросить ребенка, предоставив его самому себе. Что же мне оставалось, как не забрать его с собой?
Он оказался поразительно умным для своих десяти лет. Я знал его возраст, потому что, когда его спрашивали, он показывал десять пальцев. Экон превосходно слышал (и считал), но от его языка проку было мало.
Поначалу его немота являла для нас немалое затруднение. (Этот изъян не был врожденным – по всей видимости, он онемел в результате лихорадки, унесшей жизнь его отца). Экон превосходно владел языком жестов, но им не передашь всего. Кто-то обучил его грамоте, но он мог написать и прочесть лишь простейшие слова. Я сам взялся за его образование, но процесс шел медленно из-за невозможности нормального общения.
Его знание римских улиц было глубоким, но в весьма узкой области. Он знал черные ходы всех лавок Субуры, а также где торговцы мясом и рыбой оставляли обрезки ниже по течению Тибра. Но ему никогда не доводилось побывать на Форуме или в Большом цирке, слушать речи политиков (вот ведь счастливчик!) или смотреть театральное представление. Этим летом я провел немало счастливых часов, показывая ему город и заново открывая все его чудеса широко распахнутыми глазами десятилетнего мальчишки.
Потому-то, когда на двенадцатый день Римского Фестиваля мимо нас пробежал глашатай, возвещающий, что через час начнется выступление труппы Квинта Росция, я решил, что мы не должны его пропустить.
– О, труппа Квинта Росция! – воскликнул я. – Как я посмотрю, магистраты не поскупились на расходы. Наше время не знает более прославленного актера, чем Квинт Росций, и более известной труппы!
Мы двинулись с Субуры на форум, площади которого запрудили толпы празднующих. Между храмом Юпитера и Сениевыми банями высилась деревянная скена с подмостками, втиснутая в тесное пространство между кирпичными стенами, перед ней воздвигли ряды скамей.
– Однажды, – заметил я, – какой-нибудь из этих политиканов-демагогов учредит первый в Риме постоянный театр. Ты только представь себе: настоящий театр в греческом стиле, из камня, незыблемый, как храм! Разумеется, старорежимные моралисты будут вне себя: все происходящее из Греции они почитают источником разврата и упадка. О, да мы рано – успеем занять хорошие места.
Распорядитель подвел нас к месту у прохода на пятом от орхестры ряду. Первые четыре ряда – места для граждан ранга сенаторов – отделял канат из пурпурной ткани. Распорядитель то и дело топал вверх-вниз по проходу, проводя за канат очередного облаченного в тогу магистрата со спутниками.
Пока ряды скамей постепенно заполнялись, я объяснял Экону устройство театра. Перед первым рядом имелось небольшое открытое пространство – орхестра, где будут играть музыканты. По обе стороны от нее к подмосткам поднимались три ступени. Скеной[4] служил деревянный экран с раздвижной дверью по центру и двумя дверями поменьше по обе стороны – через них актеры выходят на подмостки и скрываются с глаз. За ним невидимые музыканты разогревались, выдувая обрывки знакомых мелодий.
– Гордиан!
Я обернулся, чтобы узреть нависшую над нами высокую тощую фигуру.
– Статилий! – воскликнул я. – Как я рад тебя видеть!
– И я тебя. А это кто такой? – Он взъерошил копну темно-русых волос мальчика длинными пальцами.
– Это Экон, – ответил я.
– Давно утраченный племянник?
– Не совсем.
– Неужто последствия бурного прошлого? – приподнял бровь Статилий.
– Опять мимо. – Я ощутил, как кровь приливает к лицу, и внезапно мне подумалось, каково это было бы – ответить: «Да, это мой сын». Не в первый раз меня посетила мысль официально усыновить Экона – и не в первый раз я тотчас выбросил ее из головы. Такому, как я, ежедневно рискующему жизнью, не стоит даже думать об отцовстве. Пожелай я иметь сыновей, так давно бы уже женился на приличной римлянке и наплодил потомков. Я поспешил сменить тему:
– Но Статилий, где же твой костюм и маска? И почему ты не готовишься к выступлению за скеной? – Я знал его с самого детства; он избрал профессию актера уже в юности, присоединялся то к одной, то к другой труппе, стремясь перенять навыки признанных комедиантов. К великому Росцию он попал годом ранее.
– О, да у меня еще уйма времени на подготовку.
– И каково тебе в труппе величайшего римского актера?
– Разумеется, превосходно!
Я нахмурился, уловив в его голосе нотки фальшивой бравады.
– Ох, Гордиан, ты всегда видел меня насквозь. Раз не превосходно, так, выходит, ужасно! Росций – сущее чудовище! Разумеется, гениальное, но от этого не менее жуткое! Будь я его рабом, на мне бы живого места не осталось. Ну а вместо этого он бичует меня словами. Сущий тиран! Ему невозможно угодить, и роздыху он не знает! Он любого заставит почувствовать себя жалким червем. Едва ли на галерах или в рудниках намного тяжелее. Разве моя вина, что я слишком стар, чтобы изображать молоденьких героинь, и не обладаю подходящим голосом, чтобы играть старого скрягу или хвастливого вояку? Хотя, может, он и прав. Я бесполезен, бездарен и погублю всю труппу.
– Все актеры одинаковы, – шепнул я Экону. – Им нужно больше внимания, чем грудным детям. – Статилию же я ответил: – Чепуха! Я видел тебя весной на Фестивале Великой Матери, когда Росций ставил «Двух Менехмов». Ты просто превосходно сыграл близнецов.
– Ты правда так думаешь?
– Клянусь! Я так хохотал, что чуть не свалился со скамьи.
Он малость просветлел, но затем вновь нахмурился.
– Вот бы Росций тоже так думал. Сегодня я должен был играть Эвклиона, старого скрягу…
– Так значит, сегодня мы увидим «Горшок золота»[5]?
– Да.
– Это одна из моих любимейших пьес, Экон. Возможно, самая смешная из комедий Плавта. Юмор грубоватый, но задевает за живое…
– Я должен был играть Эвклиона, – резковато повторил Статилий, возвращая разговор к собственной персоне, – а потом этим утром Росций внезапно выходит из себя, заявляет, что я совершенно неправильно трактую эту роль, и он не желает унижаться перед всем Римом, глядя на то, как я провалюсь. Так что теперь я Мегадор, его сосед.
– Тоже неплохая роль, – заметил я, силясь припомнить, кто это вообще такой.
– Ха! И кто же получает лакомую роль Эвклиона? Этот паразит Панург – обычный раб, у которого чувства комического не больше, чем у слизняка! – Внезапно он застыл. – О нет, а это что еще такое?
Я проследил за его взглядом к дальнему проходу, по которому распорядитель вел коренастого бородача. За ним следовал светловолосый великан со шрамом через нос – телохранитель бородатого, в котором я тотчас распознал наемника-головореза с Субуры. Распорядитель подвел их к дальнему концу нашей скамьи, и они двинулись к нам, усевшись на свободные места рядом с Эконом.
Статилий скрючился, прячась от них, и простонал мне на ухо:
– Можно подумать, мне без того мало проблем – а тут еще этот жуткий ростовщик Флавий с одним из своих громил! Единственный человек в Риме, способный соперничать с Росцием в запугивании!
– И сколько ты ему задолжал? – начал было я, но тут из-за скены внезапно раздался рев, перекрывший разноголосье труб.
– Идиот! Бездарь! Только попробуй сказать, что ты не в состоянии запомнить роль!
– Росций, – прошептал Статилий. – Надеюсь, орет на Панурга. Ну и норов.
Центральная дверь скены отлетела в сторону, являя нашим взглядам пухлого коротышку, уже одетого для выступления в роскошный плащ из дорогой белой ткани. Его полное лицо исказилось в гримасе, способной вселить ужас в душу любого из его подчиненных – и вызвать гомерический хохот всех прочих. Его легендарный прищур делал глаза почти неразличимыми, но когда он уставился в нашем направлении, мне показалось, будто из них вылетел кинжал и, просвистев мимо моего уха, вонзился прямиком в сердце Статилия.
– А ты, – заорал он, – где ты там болтаешься? А ну, живо за скену! Да не в обход – ступай прямо здесь! – гаркнул он, будто отдавая команду собаке.
Статилий ринулся в проход, взлетел на подмостки и исчез за перегородкой, поспешно задвинув за собой дверь – но, как я заметил, успел украдкой бросить взгляд на сидящего рядом с Эконом. Я обернулся, чтобы также рассмотреть Флавия-Ростовщика, и он тотчас нахмурился, почувствовав мой взгляд. Настроение у него явно было не слишком подходящим для комедии.
Я прочистил горло и благодушно бросил, наклоняясь через Экона к новоприбывшим:
– Сегодня вы увидите «Горшок золота». – Флавий вздрогнул, сдвигая кустистые брови. – По мне, так это одна из лучших вещей Плавта, а вы как считаете?
Он разомкнул губы, воззрившись на меня с подозрением. Его белобрысый телохранитель пялился на меня с тупейшим выражением лица.
Я пожал плечами и отвернулся.
На площади за нашими спинами глашатай делал последние объявления. Скамьи быстро заполнялись. Запоздавшие и рабы стояли где придется, приподнимаясь на цыпочки. Двое музыкантов вышли на подмостки и спустились в орхестру, где принялись дуть в длинные трубы.
По толпе пробежал шепот узнавания: зазвучала тема старого скряги Эвклиона – первое указание на то, какая пьеса будет представлена. Распорядитель и глашатай тем временем переместились к публике и расхаживали между рядами, добродушно утихомиривая самых шумных зрителей.
Наконец музыка отзвучала, и центральная дверь с грохотом раздвинулась. На подмостки вышел Росций в роскошном плаще и с маской гротескного довольства на лице. Через прорези виднелись прищуренные глаза; сочный голос эхом раскатился по рядам.
Не знаете, кто я? Скажу вам коротко[6], – начал он.
Я Лар домашний, из дому вот этого,
Откуда, как вы видите, я вышел. Здесь
Уж много лет живу

Он изложил пролог, знакомя читателей с завязкой истории – как дед Эвклиона спрятал под очагом горшок золота, а дочь хозяина влюбилась в племянника их соседа, нуждаясь лишь в приданом, чтобы выйти замуж, и как он, Дух-Хранитель, намеревается привести жадного Эвклиона к горшку, чтобы запустить стремительный ход событий.
Я взглянул на Экона, который завороженно уставился на фигуру в маске, ловя каждое слово. Сидящий рядом с ним ростовщик Флавий ничуть не переменился в лице – все та же кислая мина. Его белобрысый телохранитель застыл с открытым ртом, лишь изредка поднимая руку, чтобы коснуться пересекающего нос шрама.
Из-за задника донесся приглушенный шум.
Ах, – произнес Росций театральным шепотом,
Но вот уже кричит старик: всегда он так.
Старуху гонит, тайну б не проведала.
На золото взглянуть он хочет, цело ли.

С этими словами он тихо удалился через правую дверь.
Из-за центральной двери на подмостки выкатился актер в маске старика и облачении ярко-желтого цвета, традиционно символизирующего жадность – это и был Панург, раб-актер, отнявший у Статилия лакомую роль. Он тащил за руку сотоварища, одетого рабыней низшего разбора, чтобы швырнуть его в центр площадки.
Вон! Вон отсюда! – вопил он. – Прочь! За дверь! Проваливай!
Подглядывать, глазищами шнырять тебе!

Статилий напрасно принижал актерские достоинства Панурга – отовсюду доносились смешки.
За что меня, несчастную, колотишь ты? – взвыл второй актер. Его гримасничающую женскую маску венчал ужасающе растрепанный парик. Одеяние болталось клочьями у шишковатых коленей.
Чтоб и на деле ты была несчастна, дрянь,
Дрянную жизнь вела б, тебя достойную
.
Панург и его сотоварищ продолжали носиться по подмосткам к возрастающему восторгу публики. Экон прямо-таки подпрыгивал на скамье, хлопая в ладоши. Однако веселье не затронуло ростовщика с телохранителем – они так и сидели, сложив руки на груди, равнодушные к происходящему.
Стафила[7]: Сейчас меня за что ты выгнал из дому?
Эвклион: Тебе, что ль, колотовке, отдавать отчет?
Ступай от двери! Прочь отсюда! Гляньте, как
Ступает! А ты знаешь, до чего дойдет?
Возьму сейчас веревку или палку я
И ею удлиню твой черепаший шаг!

Стафила: На виселицу лучше б дали боги мне
Попасть, чем так вот у тебя на службе быть.

Эвклион: Вишь, про себя бормочет что-то, подлая!
Постой ты, тварь! Глаза, ей-богу, выдеру!

В конце концов рабыня исчезла, и скряга отправился в дом пересчитывать деньги. Их место на подмостках заняли сосед Мегадор и его сестра Евномия. По голосу мне показалось, что ее играет тот самый актер, что и дряхлую рабыню – видимо, в труппе именно он специализировался на женских ролях. Мой друг Статилий вполне прилично играл Мегадора, но явно не дотягивал до класса Росция и даже своего соперника Панурга. Его комические ужимки вызвали несколько вежливых смешков, но отнюдь не шквал хохота.
Эвномия: Тебя позвала я сюда по секрету -
О деле семейном твоем перемолвить
.
Мегадор: Лучшая из женщин, дай мне руку.
Эвномия: Кто? Где лучшая?
Мегадор: Ты.
Эвномия: Я?
Мегадор: Нет – так нет.
Эвномия: Но правду говорить же следует.
Не найдешь нигде ты лучшей, хуже, брат, одна другой
.
Мегадор: Я с тобой согласен в этом, возражать не думаю.
Эвномия: Выслушай меня, прошу я.
Мегадор: Слушаю. К твоим услугам.
Эвномия: Я тебе пришла совет дать,
Для тебя же дело важно
.
Мегадор: На тебя оно похоже.
Эвномия: Хорошо, чтоб так случилось.
Мегадор: В чем же дело, сестра?
Эвномия: Хочу, чтобы взял ты жену.
Мегадор: Ой, убила!
Даже этот обмен репликами, обычно столь любимый публикой, выдавил лишь вялые смешки. Мое внимание приковал к себе костюм Статилия из дорогой голубой шерсти, расшитой желтым, и маска с комически вздернутыми бровями, а это, увы, плохой знак, когда костюм актера привлекает больше внимания, чем его игра. Бедняге Статилию удалось подыскать место в самой известной в Риме труппе, но он в ней отнюдь не блистал. Ничего удивительного, что Росций так его третирует!
Даже Экон заерзал на скамье. Рядом с ним ростовщик Флавий склонился к белобрысому телохранителю, чтобы прошептать ему что-то на ухо – видимо, отпуская нелицеприятные комментарии по поводу талантов актера, который ему задолжал.
Наконец сестра удалилась, и на подмостки вернулся скряга, чтобы вступить в разговор с соседом. Видя Статилия бок о бок с соперником, невозможно было не поразиться разделяющей их бездне. Эвклион-Панург полностью захватил внимание публики, и не только потому, что его реплики были выигрышнее.
Мегадор: Слушай-ка, прими мое ты это предложение,
За меня ее просватай
.
Эвклион: Но ведь нет приданого!
Мегадор: Пусть! Будь добрый нрав, довольно этого приданого.
Эвклион: Я к тому, чтоб ты не думал, что я клад нашел какой.
Мегадор: Знаю, не учи. Согласен?
Эвклион: Пусть. Юпитер! Смерть моя!
Мегадор: Что с тобою?
Эвклион: Что? Как будто лязг железа, вот сейчас.
Мегадор: У себя велел копать я сад. Однако где же он?

Про себя я стонал от досады за своего друга Статилия; но, хоть его игра была весьма невыразительна, он безупречно следовал указаниям владельца труппы. Росций славился не только обряжанием старых комедий в яркие одеяния и маски, но и сложной хореографией своих постановок: Статилий и Панург ни секунды не оставались в неподвижности, чем грешили актеры трупп рангом пониже – они кружили по подмосткам в безостановочном комическом танце, подобно желто-голубому вихрю.
Экон потянул меня за рукав и повел плечом в сторону сидящего рядом с ним. Флавий вновь что-то шептал на ухо своему телохранителю, и, судя по сдвинутым бровям белобрысого громилы, тот был изрядно озадачен. Выслушав хозяина, здоровяк поднялся и затопал к проходу. Экон шустро убрал ноги под скамью, я же оказался не столь расторопным, так что этот увалень отдавил мне ногу. Я невольно взвыл, и соседи последовали моему примеру, решив, что я выражаю недовольство актерами. Стоит ли упоминать, что этот чурбан и не подумал извиниться.
Экон вновь дернул меня за рукав.
– Да пусть его, – бросил я. – Грубиянов бояться – в театр не ходить.
Он лишь закатил глаза и раздраженно скрестил руки. Я знал, что означает этот жест: если бы только я мог говорить!
На подмостках соседи уже столковались о женитьбе Мегадора на дочери Эвклиона, и они исчезли за скеной под визг свирелей и звяканье цимбал – на этом и завершился первый акт.
Музыканты затянули новый мотив. Мгновение спустя из-за скены появились два новых актера – ссорящиеся повара, на которых была возложена подготовка свадебного пира. Римская публика обожает шутки про еду и обжорство – чем грубее, тем лучше. Пока я стонал от ужасающих каламбуров, Экон смеялся как ни в чем не бывало, издавая хриплые лающие звуки.
В самый разгар веселья моя кровь заледенела: за смехом я различил отчаянный вопль.
Это был не женский крик, а мужской; так кричат не от страха, а от боли.
Я воззрился на Экона, который уставился на меня: он тоже это разобрал. Похоже, кроме нас двоих никто ничего не заметил, но актеры на подмостках явно услышали: комкая свои реплики, они принялись поглядывать на дверь в скене, наступая друг другу на ноги. Зрителей их неуклюжесть лишь рассмешила еще пуще.
Наконец ссора поваров подошла к концу, и они исчезли за задником.
Подмостки опустели. Пауза явно затягивалась. Из-за скены раздавались непривычные, непонятные звуки – сдавленные возгласы, растерянное бормотание, затем – новый крик. Публика принялась перешептываться и ерзать на сидениях.
Наконец левая дверь распахнулась, и на подмостки выступил актер в маске скряги Эвклиона – в по-прежнему желтом, но явно другом плаще. Вскинув руки, он выкрикнул:
– Несчастье!
По моей спине поползли мурашки.
Несчастье! – повторил он.
Сегодня к свадьбе дочери отправился
На рынок: рыбы спрашиваю – дорого.
Баранина, говядина, телятина,
Тунец, свинина, – что ни взять, все дорого…

Персонаж явно был Эвклионом, но вот играл его уже не Панург – из-под маски вещал сам Росций. Похоже, прочие зрители не обратили на это внимания, или, по крайней мере, не возражали против подобной подмены – они тут же как ни в чем не бывало принялись хохотать над бедолагой Эвклионом, одурманенным собственной жадностью.
Росций разыгрывал роль превосходно, с тем самым безупречным чувством такта, которое приходит после многократного повторения, но мне показалось, что я различаю в его голосе странное подрагивание. Когда он повернулся так, что можно было поймать его взгляд из-под маски, я не различил знаменитого прищура – глаза были тревожно распахнуты. То ли Росций и впрямь был чем-то не на шутку напуган, то ли так хорошо вошел в роль Эвклиона, терзавшегося, как бы его драгоценный клад не обнаружила ватага поваров.
Но это что? Открыта в нашем доме дверь,
И шум внутри. Беда моя! Не грабят ли?
О, нет, горшок побольше ищут для курятины!
Ей-ей, горшок мой ищут! Тащат золото!

Он бросился за скену, едва не запутавшись в собственном желтом плаще. Его сопровождал грохот бьющейся посуды.
Центральная дверь сдвинулась, и оттуда выскочил один из поваров, завывая в панике:
– На помощь! На помощь!
Это был Статилий! Застыв, я хотел было вскочить с места, но оказалось, что и это была лишь часть постановки.
Граждане, свои, чужие! И соседи, и пришельцы! – выкрикнул он, поправляя маску. Спрыгнув с подмостков, он кинулся прямиком в проход:
Дайте место, где бежать мне! Улицы освободите!
В первый раз попал к вакханкам поваром для вакханалий[8]!
Мальчики и сам я, бедный, сильно палками избиты!
Всюду боль, совсем конец мой! Так по мне старик работал!

Протиснувшись к нашему ряду, он остановился рядом со мной, склонился и шепнул так, чтобы только я мог различить:
– Гордиан! Ступай за скену, быстро!
Я вздрогнул – сквозь вырезы в маске на меня уставились полные ужаса глаза Статилия.
– За скену! – прошипел он. – Живее! Там кинжал… кровь повсюду… Панург… убийство!
*
Пробираясь в лабиринте навесов и платформ скены, я улавливал звуки флейт, голоса актеров, взлетающие в ожесточенных спорах, и приглушенные раскаты смеха. Актеры труппы Квинта Росция носились взад-вперед, меняя костюмы, прилаживая маски, повторяя под нос реплики, огрызаясь друг на дружку или, напротив, подбадривая товарищей – в общем, делали все возможное, чтобы внушить себе, что все это не более чем очередное представление и лежащее по соседству мертвое тело не имеет к ним никакого отношения.
Тело, принадлежавшее рабу Панургу. Он лежал на спине в нише переулка за храмом Юпитера. Это место использовалось как публичная уборная – одна из тех, что были оборудованы в укромных уголках по периметру Форума. Две стены отграничивали угол, наклонный пол которого спускался к дыре, опорожнявшейся в Большую Клоаку[9]. Панург явно зашел сюда облегчиться между актами, да так тут и остался с торчащим из груди кинжалом. По ярко-желтому костюму над сердцем расплылось огромное пятно крови. Вязкий красный ручеек сочился прямиком в сток.
Он оказался старше, чем мне думалось – почти ровесник своего господина, судя по седым прядям, обрамлявшим изборожденный морщинами лоб. Его рот застыл в немом крике, распахнутые зеленые глаза глядели в пустоту – их тусклый блеск напоминал неграненые изумруды.
Не отрывая глаз от тела, Экон потянулся к моей ладони. К нам подбежал мертвенно-бледный Статилий – он вновь переоделся в голубое и сжимал в руках маску Мегадора.
– Безумие, – шепнул он. – Это какое-то безумие…
– Почему представление не остановят?
– Росций против. Только не ради раба, говорит. И не отважится сообщить зрителям. Ты только представь: убийство за скеной, посреди представления, на празднестве, посвященном самому Юпитеру, да еще в тени его храма – что за предзнаменование! Какой же магистрат после этого отважится нанять труппу Росция? Нет, представление должно продолжаться – даже если ради этого нам придется измыслить, как распределить девять ролей между пятью актерами вместо шести. Ох, милый мой, а ведь я знать не знаю реплик племянника…
– Статилий! – возопил вернувшийся с подмостков Росций. Он сорвал маску Эвклиона, но его лицо, перекошенное от ярости, было почти столь же гротескно. – Чем ты тут, изволь спросить, занят? Раз я играю Эвклиона, тебе придется взять на себя роль племянника! – Он потер прищуренные веки, затем хлопнул себя по лбу: – Нет, и так не пойдет – ведь Мегадор и племянник появляются вместе. Это просто катастрофа! О, Юпитер, за что мне все это?
Актеры толклись вокруг, словно взбудораженные пчелы. Прислужники-костюмеры слонялись рядом, бесполезные, словно трутни. В труппе Квинта Росция воцарился хаос.
Я вновь опустил глаза на обескровленное лицо Панурга, которому больше не было дела до этой суеты. Все люди в смерти одинаковы – граждане и рабы, римляне и греки, гении и бездари.
*
Наконец представление подошло к концу. Старый холостяк Мегадор избег силков Гименея; скряга Эвклион утратил, а затем вновь обрел свой горшок золота; честный раб, возвративший ему клад, отпущен на свободу; рассорившиеся повара ушли восвояси, получив свою долю от Мегадора, а юные любовники благополучно воссоединились[10]. Понятия не имею, как актеры умудрились со всем этим управиться, учитывая обстоятельства – видимо, не обошлось без магии театра, благодаря которой все прошло без сучка без задоринки. Актеры выстроились на подмостках под гром заслуженных аплодисментов, а затем возвратились за скену, и оживление на их лицах тотчас сменилось мрачным осознанием близости смерти.
– Безумие, – вновь бросил Статилий, склоняясь над трупом. Зная его чувства по отношению к сопернику, я гадал, не злорадствует ли он в глубине души. Его шок казался неподдельным, но, в конце концов, он ведь был актером.
– А это еще кто? – гаркнул Росций, срывая желтый плащ, позаимствованный им для роли скряги.
– Мое имя Гордиан. Люди зовут меня сыщиком.
Росций приподнял бровь и кивнул.
– Ах, да, я слыхал о тебе прошлой весной. Дело Секста Росция – по счастью, не состою с ним в родстве, разве что в очень отдаленном. Ты заполучил определенную известность в обеих партиях.
Зная, что актер близок к диктатору Сулле, которому я умудрился нанести оскорбление, я лишь кивнул.
– И что ты тут делаешь? – потребовал Росций.
– Это я ему сказал, – робко признался Статилий. – И позвал его за скену. Это было первое, о чем я подумал.
– Пригласил чужака поучаствовать в нашей трагедии, Статилий? Болван! И что теперь помешает ему встать посреди Форума, сообщая эту новость каждому встречному-поперечному? Подобный скандал нас уничтожит!
– Уверяю вас, я могу быть весьма скрытным – в интересах клиента, разумеется, – встрял я.
– Кто бы сомневался. – Росций устремил на меня свой подозрительный прищур. – Впрочем, может, это не такая уж плохая идея, если от него и впрямь будет какой-то толк.
– Думаю, что будет, – скромно отозвался я, уже подсчитывая выручку. В конце концов, Росций – самый высокооплачиваемый актер во всем цивилизованном мире. Хотят слухи, что он зашибает не менее полумиллиона сестерциев каждый божий год, так что ему не к лицу скупердяйничать.
Взглянув на тело, он горестно покачал головой.
– Один из самых талантливых моих выученников. Не только одаренный актер, но и ценная собственность. Но зачем кому-либо понадобилось убивать раба? У Панурга не было ни недоброжелателей, ни врагов – ведь он не занимался политикой, и никакого имущества у него отродясь не бывало…
– Редок тот человек, что не нажил себе врагов, – отозвался я, невольно бросив взгляд на Статилия – тот поспешно отвел глаза.
Среди актеров и подручных наметилось какое-то движение, и они расступились, чтобы дать дорогу высокому мертвенно-бледному человеку с пышной гривой рыжих волос.
– Херея! Ты где был? – рыкнул на него Росций.
Новоприбывший опустил длинный нос, чтобы бросить взгляд сперва на труп, затем на Росция.
– Ехал с моей виллы в Фиденах[11], – сухо ответствовал он. – Сломалась ось колесницы. И, как я могу судить, пропустил не только представление.
– Гай Фанний Херея, – шепнул мне на ухо Статилий. – Изначальный владелец Панурга. Прознав, что тот одарен комедийным талантом, Херея передал его на обучение Росцию в качестве совладельца.
– Что-то они не слишком похожи на добрых товарищей, – шепнул я в ответ.
– Они давно ссорятся из-за прибыли от представлений с участием Панурга…
– Выходит, Квинт Росций, – хмыкнул Херея, вздергивая нос еще выше, – так-то ты заботишься о нашей общей собственности. Я бы назвал это дурным обращением. Теперь-то от раба никакого проку. Я пришлю тебе счет за свою долю.
– Что? Ты думаешь, я за это в ответе? – Росций устремил на него яростный прищур.
– Раб был на твоем попечении, и теперь он мертв. Ох уж эти актеры! Полная безответственность. – Херея провел костлявыми пальцами по огненной шевелюре и высокомерно пожал плечами, прежде чем отвернуться. – Жди счет завтра, – отрезал он, минуя актеров, чтобы присоединиться к ожидающей его в проулке свите. – Или увидимся в суде.
– Возмутительно! – выплюнул Росций. – Ты! – Он уставил на меня мясистый палец. – Это твоя работа! Найди того, кто это сделал, и выясни, почему. Если это раб или бродяга, я его в клочки разорву. А если это богач, то предъявлю ему счет за свою собственность. Я скорее дойду до самого Гадеса, чем дам Херее удовлетворение, признав, что это – моя вина!
Я принял его предложение с мрачным кивком, изо всех сил сдерживая улыбку. Я уже почти наяву ощущал поток серебра, льющийся на мою голову. Затем мой взгляд вновь упал на искаженное лицо Панурга, и я наконец осознал всю серьезность своей задачи. В случае смерти раба в Риме редко кто пытается доискаться до истины. Если я отыщу убийцу, – поклялся я про себя, – то не ради Росция и его денег, но дабы почтить тень артиста, убитого на самом пике его величия.
– Хорошо, Росций. Но мне потребуются ответы на некоторые вопросы. Пожалуйста, проследите, чтобы никто из труппы не уходил, прежде чем я закончу. Прежде всего, я хотел бы переговорить с вами наедине. Быть может, чаша вина подбодрит нас обоих…
*
Пару часов спустя я восседал в тени оливкового дерева на тихой улочке неподалеку от храма Юпитера. Рядом со мной расположился Экон, задумчиво изучая игру теней от листьев на булыжниках мостовой.
– Итак, Экон, что думаешь? Удалось ли нам выяснить хоть что-то полезное?
Он угрюмо покачал головой.
– Ты судишь с излишней поспешностью, – усмехнулся я. – Давай-ка подытожим: в последний раз мы видели Панурга живым в сцене со Статилием в конце первого акта. Когда они покинули сцену, флейтисты заиграли интерлюдию, и на подмостках появились ссорящиеся повара. Затем раздался крик. Должно быть, кричал Панург, когда его ударили кинжалом. Это вызвало переполох за скеной. Росций поспешил выяснить причину и обнаружил тело в уборной. Слух об этом быстро распространился по всей труппе. Росций надел маску мертвеца и желтый плащ – единственную вещь, которая могла хоть как-то сойти за костюм Панурга, залитый кровью, и поспешил на подмостки, чтобы продолжить представление. Статилий тем временем облачился в костюм повара, чтобы покинуть орхестру и взмолиться о помощи. Таким образом, мы можем поручиться хотя бы за то, что актеры, игравшие поваров, невиновны, как и флейтисты, потому что они были на подмостках в момент убийства. – Экон скорчил гримасу, давая понять, что мои выкладки его не впечатлили. – Ну хорошо, все это весьма примитивно, но, строя стену, мы должны начать с основания. Далее, кто из тех, что находились за скеной, ничем не может подтвердить своего местонахождения в то мгновение, когда раздался крик, и, возможно, жаждал смерти Панурга?
Экон вскочил со скамьи, готовый включиться в игру. Он изобразил пантомиму, судорожно двигая нижней челюстью и то и дело указывая на себя.
Я печально улыбнулся: передо мной был весьма нелестный портрет моего чересчур болтливого и эгоцентричного друга Статилия.
– Ну да, Статилий – наиболее вероятный подозреваемый, как мне ни жаль это признавать. Мы знаем, что у него был повод ненавидеть Панурга: пока тот был жив, человеку столь посредственных талантов никогда не получить лучшие роли. Также мы выяснили, опросив труппу, что никто не может подтвердить местонахождение Статилия в тот момент, когда раздался крик. Быть может, это обычное совпадение, учитывая, какая неразбериха творится за скеной во время представления. Сам Статилий утверждает, что отступил за угол, чтобы оправить костюм. В пользу его невиновности говорит то, что, похоже, он был искренне шокирован смертью раба – но это могло быть искусной игрой. Пусть я и считаю Статилия своим другом, но что я о нем на самом деле знаю? – Я задумался на мгновение. – Кто еще, Экон?
Он послушно ссутулил плечи, нахмурил лоб и прищурился.
– Да, Росций также был за скеной, когда Панург закричал, и никто не припомнит, чтобы видел его в тот момент. Он обнаружил труп – или был тем, кто нанес удар? Росций – жестокий человек, это подтвердит любой из его актеров. Мы слышали, как он орал на кого-то перед началом представления – помнишь? «Идиот! Бездарь! Только попробуй сказать, что ты не в состоянии запомнить роль!» Остальные подтвердили, что тогда он нападал на Панурга. Быть может, игра раба в первом акте настолько его прогневила, что он впал в неконтролируемую ярость и, потеряв голову, заколол Панурга? Вообще-то, в это верится с трудом: мне показалось, что Панург играл весьма недурно. К тому же, Росция, как и Статилия, это убийство явно выбило из колеи. Но, опять же, не стоит забывать, что Росций – непревзойденный актер.
Экон опустил руки на бедра и, вздернув нос, принялся горделиво прохаживаться.
– Ах да, Херея – я как раз собирался перейти к нему. Он утверждает, что прибыл лишь по окончании представления, однако вид трупа вовсе его не удивил. Пожалуй, он был чересчур невозмутим. Опять же, он был изначальным хозяином раба. В награду за развитие талантов Панурга Росций заполучил право совладельца, однако Херею, похоже, эта сделка не слишком устраивала. Быть может, он решил, что за мертвого раба получит больше, чем за живого? Он сразу обвинил Росция в смерти Панурга, вознамерившись содрать с него половину стоимости раба серебром. А в римском суде с умелым адвокатом Херея наверняка своего добьется.
Я откинулся на ствол оливы, мучаясь неудовлетворенностью.
– И все же, я предпочел бы найти кого-нибудь другого из труппы, имевшего мотив и возможность совершения этого убийства. Но, похоже, никто больше не держал на Панурга зла, и все прочие имеют свидетелей на момент убийства. Разумеется, его мог совершить и посторонний: уборная, где закололи Панурга, доступна для любого прохожего. Однако Росций утверждал, и все прочие с ним согласны, что Панург не вел практически никаких дел ни с кем вне труппы – не играл и не посещал лупанарии[12], не одалживал ни денег, ни чужих жен. Его занимало лишь искусство – так все говорят. И даже если бы он с кем-то не поладил, то тот скорее явился бы выяснять отношения не с самим Панургом, а с Росцием, поскольку по закону именно владелец раба несет ответ за все его прегрешения. – Я испустил раздраженный вздох. – Кинжал, которым его закололи – совершенно обычный, без каких-либо характерных особенностей. Никаких следов рядом с телом. Ни пятнышка крови ни на одном из костюмов. Ни одного свидетеля – во всяком случае, известного нам. Увы! – Дождь серебра в моем воображении иссяк до скудной струйки: ничего не имея доложить Росцию, я мог надеяться лишь на то, что он соблаговолит заплатить мне за потраченное время. Но что еще хуже, я словно воочию ощущал осуждающий взгляд тени Панурга: я поклялся найти его убийцу, но, как выяснилось, переоценил свои способности.

Примечания переводчика:
[1] Сентябрьские иды – 13 сентября по римскому календарю.
[2] Circus Maximus – самый обширный ипподром Древнего Рима. Располагался в долине между холмами Авентином и Палатином. В соревнованиях на ипподроме могло одновременно принимать участие 12 колесниц.
Согласно легенде, именно на этом месте произошло похищение сабинянок (см. прим. ниже), а также похищение скота Геркулеса.
[3] Субура (от этр. spura — «город») район Древнего Рима, располагавшийся в низине между холмами Эсквилин, Виминал, Квиринал и Циспий, являлась оживлённым местом, населённым в основном бедняками, с большим количеством притонов.
[4] Скена – (греч. «палатка») первоначально временная деревянная постройка, в которой переодевались актеры, затем – стена позади орхестры, играющая роль декорации. Изначально театр состоял из деревянной скены, орхестры (где играли музыканты и актеры) и мест для зрителей.
[5] В русском переводе – «Клад». Название пьесы происходит от латинского aulula, уменьшительного от aula – "горшок". Оригинал этой комедии указать невозможно, поскольку многие греческие драматурги IV-III вв. до н. э. писали комедии'на этот сюжет, но ни одна из них до нас не дошла. Комедия написана не раньше 191 г. до н. э. Комедия вызвала многочисленные подражания, наиболее известным из которых является "Скупой" Мольера.
[6] Русский перевод пьесы А. Артюшкова
[7] Стафила в пер. с греч. – «виноградная гроздь», подразумевается пристрастие рабыни к вину.
[8] Упоминание о вакханках и вакханалиях, возможно, связано с развившимся в Италии после 2-й Пунической войны культом Вакха с его оргиями, которые выродились в скандальную уголовную эпопею и вызвали в 186 г. до н. э. жесточайшие репрессии со стороны сената.
[9] Большая Клоака, Великая Клоака, Клоака Ма́ксима – прототип античной канализации, до 3 м. ширины и более 4 м. глубины. Каналы были облицованы камнем, перекрыты каменными сводами и использовались для удаления из города нечистот и дождевых стоков. Большая клоака сохранилась и функционирует как ливневая канализация до настоящего времени.
[10] Конец пьесы не дошел. Из стихотворных резюме (arqumentum) этой комедии, принадлежащих какому-то римскому грамматику около II в. нашей эры, следует, что золото было возвращено Эвклиону. На радости он выдает дочь замуж за Ликонида и отдает им золото в качестве приданого, радуясь, что наконец избавился от этого клада и теперь может спать спокойно.
[11] Фидены – древний город Сабинской области, лежавший к северо-востоку от Рима, между Тибром и Аниеном, на высокой и неприступной горе.
[12] Лупана́рий (также лупана́р, лат. lupānar или lupānārium) — публичный дом в Древнем Риме, размещённый в отдельном здании. Название происходит от латинского слова «волчица» (лат. lupa) — так в Риме называли проституток.

@темы: переводы, Стивен Сейлор, Рим под знаком Розы, vaili

URL
Комментарии
2018-11-16 в 10:46 

Gentiane, Здравствуйте. А как прочитать остальные Ваши переводы и что для этого нужно? С уважением. Badiar

2018-12-18 в 23:52 

Badiar, здравствуйте!) Давно я не заходила на дайри :kto: Очень рады, что Вас заинтересовал наш скромный труд) Вас интересует именно Стивен Сейлор или и другие переводы? В закромах родины накопилось много чего :-) Прошу Вас, пишите, тогда мы конечно будем выкладывать что-нибудь новенькое ;-)

URL
2019-03-01 в 18:11 

Может быть кто-то все-таки продолжит перевод Ильи Федосеева Бросок Венеры? Оказалось, что он перевёл только две части из четырёх ещё в 2011. Пыталась купить книгу, но и это недоступно. Очень хочется узнать, чем все завершилось. Спасибо.

URL
 [?]:
  
:
  
  

 

E-mail: info@diary.ru
Rambler's Top100